Только поклонник Омара Хайяма мог написать Касыду, – заявил Джастин Хантли Мак-Карти. Однако леди Бартон сообщает, что она была написана за восемь лет до того, как Фитцджеральд познакомил Бартона, Суинберна и Росетти с Омаром. Объединяет этих двух поэтов, конечно, то, что оба они были суфиями.

Несмотря на то, что тираж Касыды составлял всего несколько сот экземпляров, леди Бартон включила ее – под именем «Звон верблюжьих бубенцов» – в написанную ею биографию «величайшего ориенталиста Англии, им пренебрегшей». В результате, это произведение приобрело широкую известность, и должно было оказать огромное скрытое влияние на тех, кто изучал его. Подводя итог, Изабель Бартон показывает, как изложение принципов суфийского мышления может затронуть даже благочестивого христианина, весьма неприязненно относящегося к убеждениям автора:

«Эта поэма обладает огромной силой, посвященная Природе и Предназначению человека, она, по сути, является антихристианской и пантеистической. Редко, когда удавалось заключить столь обширные познания о Востоке в столь небольшой объем».

Что Бартон фактически сделал – это прокомментировал в стихах западные методы мышления, современные теории и философские системы с суфийской точки зрения. Более того, подобно Хайяму, он взял на себя роль вопрошателя, при этом оставляя свои вопросы без каких-либо определенных ответов. Подобной же техникой пользуется обучающий суфий: он задает вопросы и наблюдает, станут ли его слушатели искать на них ответы. Суфийское послание явно затронуло западных мыслителей, и было даже признано, что именно в нем смысл жизни Бартона. Вот как охарактеризовал жизнь Бартона один из его почитателей: «Я считаю смыслом всей его жизни Звон верблюжьего колокольчика. Конечно, негоже о чем-либо судить в пылу первого восторга, но я все равно думаю, что эту поэму можно поставить рядом с величайшими поэтическими произведениями, когда-либо созданными на Земле, и даже впереди большинства из них».

Сама поэма довольно длинная, двадцать страниц печатного текста, а объяснения Бартона по поводу воображаемого Хаджи, которому он отдал ее в удочерение, еще длиннее. В своих заметках Бартон пользуется методом суфийских учителей, и именно эта часть его работы явно указывает на то, что он прошел курс суфийской подготовки под руководством мастера. Не вызывает сомнений, что Бартон пытался передать суфийское учение на Запад. В этом смысле его следует считать частью непрерывного процесса – взаимообмена между Востоком и Западом, который и является предметом исследования нашей книги.