Суфийская настойчивость приводит Бартона к Иисусу, он сожалеет о наших печалях и нашем грехе; почему человеку не дают хоть мельком увидеть рай? Почему ушами нашими не можем мы услышать, а очами узреть блаженство Царствия Небесного? Бартон, затем, сопоставляет с Христом суфийского мученика Мансура Халла-джа, публично казненного силами тирании, и цитирует его слова: «Я – истина! Я – истина… Во мне скрыт микрокосм». Халладж был мудр, «но те, кто побивал его камнями, были мудрее».

Есть, пить и наслаждаться совсем неплохо, но это еще не говорит о какой-либо разнице между человеком и свиньей, так как она может делать то же самое. Аскет, фанатик, отвечает Бартону, шествующему по земле, что он непоколебимо верит в грядущую жизнь, вполне приспособившись к этой юдоли печали. Он мудрее самого Моисея (пренебрегшего наградой и наказанием, сулимыми в грядущем), ведь тот показывал будущее состояние, не ведая прошлого и считая настоящее просто иллюзией. Нашему суфию человек этот совсем не по душе:

Хотя чувство собственной значимости, согласно суфиям, в некотором смысле может быть необходимым, его следует поместить в правильную перспективу, иначе человек станет бесполезным, пусть даже другим, таким же бесполезным людям, он и не будет казаться таковым.

Вслед за этим предостережением, в следующей части поэмы исследуется противоречивость человеческих рассуждений о жизни и особенное внимание уделяется теме печали, с ней тесно связанной. Бартон приводит примеры из индуизма, буддизма и религии древних египтян, где творец рассматривается как гипертрофированное человеческое существо, гончар или ткач, играющий тем, что представляет собой всего лишь человеческие чувства. Способ, с помощью которого божество работает или как бы «планирует» что-либо, в человеческих терминах описать невозможно.