Подобрав соответствующие высказывания древних учителей, английский суфий показывает, что простой жизненный опыт ничему не учит. Он цитирует Будду и Конфуция, и снова нападает на созданного человеком Бога. Теперь объектом критики суфийского виночерпия становится смиренный аскет, религиозный благочестивец, который просто утверждает, что предпочитает называть Бога «Создателем». Изменчивому, конечному созданию не измерить бесконечную глубину Могущества «куском бечевки». Здесь эхо суфизма довольно сильно перекликается с агностицизмом, в приверженности к которому суфиев порой обвиняли. Но Истину следует искать именно здесь, в узком коридоре между верой и неверием.

Детские страхи заблудшего человечества бросаются на поиск некоего надежного Бога, которого они сами и создают по собственному образу и подобию, чтобы затем «молить Закон нарушить собственный закон». Далее в разных формах перед нами предстают иные существа: мрачный Брахма Индии, халдейский оракул, зороастрийский дуалист и иудейский Иегова – «Адонай или Элохим – Бог поражающий, Человек Войны». Быстро пробегая мимо греческих богов – прекрасных и хрупких человекоподобных созданий – он приходит к Одину Севера. Рассматривая религию как развивающееся человеческое движение, Бартон наблюдает сменяющие друг друга картины: смерть великого Пана, его место под солнцем захватывает Назаритянин: «поклоняющийся Богу-загадке, единичность которого является тройственностью, а тройственность – единичностью».[68] Затем, безусловно, следует жалкая вера в первородный грех.

После христианства приходит ислам. Поджарый араб, поедатель ящериц, покоряет страну Чаши Джамшида, и отправляет в безвозвратное прошлое идиллические традиции Персии. Таков удел организованных религий: «…они вставали, воцарялись, боролись и уходили в небытие, ⁄ подобно тому, как с приближением усиливается и потом затихает вдали звон путешествующих по миру верблюжьих бубенцов».

Нет ни добра, ни зла в том виде, как их оценивают согласно обычным критериям. Бартон утверждает это, упуская обычную в таких случаях оговорку, что истинный смысл подобного заявления открывается суфию, будучи пережитым в его внутреннем сознании, и не иначе. В словесном обрамлении эта идея звучит, как что-то весьма разрушительное. Но Бартон пишет, находясь на волне суфийского восторга, и в данном случае обращается только к суфиям. Он указывает на то, что добром человек считает то, что ему нравится, а злом то, что приносит ему вред. Эти понятия изменяются в зависимости от места, расы и времени. Любой порок был для кого-то достоинством, любая добродетель – грехом или преступлением.