— Кто наверху? — спросил Франц, указав на винтовую лестницу, которая вела на остекленную площадку руководителя полетов.

— Снайпер-наблюдатель и пулеметчик. Вам сюда. Гитлер сидит здесь, в комнате, проходите, — Клебер открыл дверь, пропуская начальство.

Ольбрихт и Шлинке не успели ступить на порог, как на их глазах Криволапов, не замечая входящих, неожиданно подскочил к фюреру и на русском языке в гневе выкрикнул:

— Ну что, скотина! Гитлер капут?

И тут же молниеносным взмахом руки с разворота нанес резкий, хлесткий удар слева в челюсть, сопровождаемый звериным рыком:

— На-а-а, гадина!

Удар был настолько сильный, что Гитлер улетел со стулом в угол, страшно грохоча. Одновременно с его падением раздался вой, характерный для гиены, — мерзкий, противный, жуткий.

Франц и Константин застыли на какое-то мгновение, не ожидая такой выходки от русского коллаборациониста.

Фюрер, ерзая ногами и всхлипывая, отползал к стене. Кровь хлестала из носа, из рассеченной губы и заливала шинель. Он не замечал этого, потрясенный действиями сержанта-танкиста. Но уже опершись о стену, он запрокинул голову с редкими слипшимися волосами и оплывшей левой щекой, зажимая нос пальцами, чтобы приостановить течь крови, вдруг жалобно пролепетал:

— Не бейте меня, господа, не бейте…

— Отставить! — крикнул Ольбрихт, придя в себя после легкого замешательства, и бросился вперед. Он обхватил Криволапова сзади и отбросил в сторону.

Танкист упал. Вскочил на ноги, ощетинился. Рванул на себе широкий ворот танковой куртки, что отлетели пуговицы, и взвизгнул:

— Вот вы как, господин полковник? За мою верность и службу… Вот вы как? Меня… танкиста…

Франц не ответил, отмахнулся рукой и подошел ближе к фюреру.

Гитлер прижимался к стене, запрокинув голову, трясся, всхлипывал, но уже не выл. Увидев, что к нему кто-то наклонился, выпучив правый глаз — левый не открывался, оплыл от кровоподтека, — уставился на незнакомца, щурясь. Дрожащей правой рукой он попытался поправить волосы. Левая рука также подрагивала и непроизвольно билась костяшками о деревянный пол. Всмотревшись в Ольбрихта, он наконец выдавил медленно по слогам:

— Кто вы?.. Я вам ничего плохого не сделал… не сделал, полковник. Слышите? Ничего плохого не сделал… За что? — через секунду-другую взгляд фюрера окаменел, глаза вытаращились, словно у филина, даже левый приоткрылся. Гитлер узнал своего помощника, своего фаворита. — Это вы, Ольбрихт?! — голова фюрера сильнее затряслась, по щекам покатились слезы: мутные, кровянистые. — Никому нельзя верить. Даже себе… Ни-ко-му…