– Тогда так… Завтра проводишь нас на дачу… Ты за рулем. У тебя ксива, а у нас жмурик…
– Посодействуем.
На том и порешили. Пьянка затянулась до утра.
Жуков ощупывал пояс с деньгами и громко удивлялся несообразностям жизни. Ему хотелось бежать куда глаза глядят, но бросать товарищей в беде представлялось делом трусливым и скользким.
В итоге Слабодрищенко предложил, прослезившись сурово, тост за усопшие безвременно души, пожелал им счастья в их загадочном далеке, всяческих успехов и даже здоровья, что утратившие остатки юмора Жуков и Квасов восприняли с должной серьезностью и скорбными выражениями лиц.
Последней фразой Квасова в этот вечер была:
– Чтобы русские не правили миром, Бог создал водку…
Все трое заснули за столом, пав головами в тарелки с селедочными скелетами.
Осенний настырный ветер колотил в фанерные заслоны окна. Жужжала, изнеможенно ползая в опустевшем стакане, мокрая пьяная муха. Мощно и ровно храпел Слабодрищенко, подминая щекой заветренный салат, устраиваясь в нем поудобней. Помигивали уличные фонари сиреневым призрачным светом. Коченел труп в багажнике.
Город замер в ощущении тревожной зари.
МАКСИМ ТРОФИМОВ
Нина прилетела в Москву, когда я вполне освоился с бытом, наладил машину и приступил к розыску Жукова.
Скромная квартира на отшибе города ее совершенно не смутила, тем более, одну комнату практически целиком занимала обширная кровать, с которой, в угаре страсти, нам пару раз удалось-таки сверзиться.
Я окончательно уяснил, что влюбился в нее всецело и беззаветно; она была сродни наркотику, я цепенел от пленительной глубины ее глаз, – серых, открытых, словно сияющих юной чистотой. Я зарывался лицом в нежные струи ее пряных волос, я растворялся и пропадал в ней, чтобы снова и снова, на миг вынырнув в обыденность, забыться в безбрежности ее совершенства.
Естественно, как бы ни было обидно, до знакомства со мной она не жила под стеклянным колпаком, но и я не заслуживал поощрений как со стороны блюстителей высокой морали, так и женоненавистников.
Ни в какие шикарные отели она не стремилась, к дискотекам и к казино относилась едва ли не с презрением, зато обожала рестораны с домашней кухней, ибо стряпню ненавидела органически. Щедроты ее папы, не ведающего, в чьи лапы угодила его дочь, позволяли нам каждодневно предаваться самому изысканному обжорству.
От Большого театра и московских музеев она пришла в трепетный восторг, и меня коснулось редкое чувство гордости за свою измученную страну, хотя поневоле мне приходилось играть тягостную в своей фальши роль восхищенного славянскими древностями иностранца. В Кремле, глубокомысленно и уважительно кивая, мы обошли царские надгробия в храме, поглазели на иконы и фрески, виденные мною добрый десяток раз, заглянули в жерло Царь-пушки… На том культурную программу мне пришлось завершить, ибо не стоило забывать про основную задачу.