Марвин валяет дурака, опуская нос в сливочный торт и неся всяческую чепуху. Когда, блистая уличным самообразованием, он отпускает бранное словцо, я хлопаю ему ладонью по затылку, призывая зарвавшегося оболтуса к порядку. Он корчит испуганную рожу, втягивая щеки и плутовато моргая. Барбара вдумчиво грозит ему пальцем, изображая суровость.

В конце концов я утомляюсь от этакой идиллии. Тем более начинаются разговоры о всякой суетной ерунде, в которые встревает Марвин, то и дело вставляя, распоясавшись, неуместные реплики.

Я ловлю себя на неутешительной мысли, что с моими домашними общего у меня, как ни крути, мало. Когда они заводят длинные беседы, я вспоминаю Кноппа с его монологами и стремлюсь поскорее оборвать разговор. Мне трудно заинтересоваться тем, о чем говорят они. Мне приятно побывать с ними несколько минут, не больше. Как когда-то с пожилыми, ныне покойными родителями, о чем сейчас жалею. Сейчас мне их болезненно и раскаянно не хватает. Хотя, воскреси их, радости моего общения с ними тоже хватило бы ненадолго.

Однако я терпеливо высиживаю за столом, и даже поддерживаю беседу вежливыми вопросами и междометиями. Я не хочу выказывать свою отстраненность, это обернется против меня.

Мы расстаемся в атмосфере успокоенности, любви и доверия.

Я прохожу в спальню.

– Надеюсь, сегодня ты в настроении? – приникает ко мне жена. Она признательна мне за сердечность застолья и трудолюбивое сопереживание.

Я вспоминаю об Алисе. Завтрашнее свидание потребует от меня немалой концентрации сил, распыляться не стоит. Но сегодняшняя оптимистическая симфония семейной консолидации требует заключительных аккордов. Иначе всем партиям грош цена.

– Жду не дождусь, дорогая…

Наша близость оказывается на удивление нежной, захватывающей и утонченно-прекрасной.

– Какой же ты молодец! – говорит она, приподнимаясь на локте и отбрасывая назад тугие повлажневшие волосы. – Ты во всем молодец, Генри!

– Ты не всегда такого мнения… – Я целую ее в плечо, словно светящееся изнутри от падающего на него ровного, спокойного света ночника.

– Согласись, иногда ты бываешь невыносим.

Она встает с постели. На месте папилломы, столь шокировавшей меня своим отвратительным уродством, – едва различимый шрамик.

Барбара кажется мне привлекательной, как никогда. Вернее, последние лет пять. Изначальный предмет моих вожделений, создание, дышавшее красотой и свежестью юности, принадлежит прошлому. И моей неверной памяти. Миллиарды атомов, некогда составлявших мою любимую, распылились в пространстве, оставив лишь матрицу формы. То же произошло и со мной. Но другим атомам, воплощающим наши теперешние тела, перешла эстафета и знание о нас прежних. Деформированное, подточенное временем. И в этих деформациях, – суть нашего старения. А вот старость – это вовсе не возраст, не количество. Это – качество. Старость – это уже амплуа. Скоро мне придется его освоить.