– Правильно, – сказала Лора. – Не спеши деньги отдавать и жопу целовать. И еще – расставаться с мужем.
Жуков почувствовал, что тонет в пучине знакомой ему логики. Заметались мысли: как бы поаккуратнее убить данное существо?
– Мало того, что я оплатила все долги по квартире, стоянке и даже телефон, – так еще имела по твоей милости такое, что не приснится в кошмаре Адольфу Сталину! Я сидела в депортационной тюрьме, между прочим! – Она всхлипнула, помотав чалмой. – Мне там выбили зуб… Его тоже вставлять за свой счет? – Она раздвинула губы, показав Жукову черный провал на месте верхнего резца.
Жуков невольно поморщился.
– Ага, а теперь он воротит рожу! И я еще ему должна за все истязания! Меня только и спрашивали: где он живет в Москве, кто его друзья… Я подумала, ты шпион. Но сказали, что уголовный преступник. Кстати, я приготовила свиные ребра. Давай, ешь!
– Я бы выпил… – произнес Жуков.
– Ага, нажрешься, а потом мне в морду!
– Да не, я грамм пятьдесят…
– Ну, тогда я тоже. Только смотри. Если чего – пойдешь в полицию. Я заявляю прямо… И чтобы завтра – на работу! Давай рассказывай, чего там было, мне интересно… – Она добродушно осклабилась. Затем посерьезнела. – По девкам не ходил?
– Это я тебе сейчас докажу! – с напором произнес Жуков, подталкивая ее в спальню. – Это… я тебя щас, как врага народа…
– Э, да ты чего?.. Ты ужинай дава… Ай!
ГЕНРИ УИТНИ
Роланда, оказывается, звали Макс. Я слушал Нину, поражаясь причудам человеческих судеб и отчаянному везению этого солдата, случаем выбравшегося из колючего переплета своих похождений. Его выдержке приходилось отдать должное. Как и умению достигать цели, хотя мерзавец паркетчик все-таки провел нас, сунув вместо необходимых дисков загодя приготовленную фальшивку. Но так или иначе материалы вернулись ко мне, и теперь находились в надежном хранилище. За исключением одного носителя, – мало информативного, однако способного принести неприятности, воспользуйся им враг. С другой стороны, я помню содержание записи, она невразумительна и, если опираясь на нее, обвинить нас в событиях одиннадцатого, такую сенсацию оплюют со всех сторон! Невольно я вспоминаю про внедрение подсознательной идеологии.
С дочерью я говорил дружески, без резкостей, обходясь лишь мягкими нравоучениями. Сама того не ведая, она прошла по скользкой гибельной грани, и теперь я боялся ее потерять, впервые болезненно сознавая, что в ней – мой смысл, и не дай бог его утратить.
Затем последовал доверительный разговор с Барбарой, в течение которого я сосредоточенно молчал, поскольку у меня отсох язык: Нина была беременна и категорическим образом настроена сохранить ребенка. Данный факт преподносился, как нечто само собою разумеющееся и неоспоримое. Другой моей заботой, как утверждала жена, становилось обеспечение переезда в США отца моего внука. Барбара стелила робко и мягко, но мои возражения подразумевали раскол семьи с непредсказуемыми последствиями. Противопоставить что-либо этому утонченному шантажу я не мог.