Я так спешил уже выйти из дома, так спешил их затолкать в лифт и увести подальше от подъездного черта, что осознал недостаток чего-то важного лишь, когда мы вышли со двора.

– Бля, барсетка. Стойте тут! Сейчас вернусь!

Анжела достала из черной, блестящей сумочки жвачку и протянула ее Тоне.

Когда дверь открыл, сразу услышал, как на сковородке масло скворчит.

– Ты чего тут делаешь? – спросил я.

– Я дома, – сказала мать. – Ты забыл?

Я заглянул на кухню. Она стояла в своем зеленом платье, измазанная землей, пахнущая землей, будто с утреца выбралась из могилы, и кашеварила на моей кухне. Мать жарила макароны, щедро полив их маслом – из любого продукта сделает маловразумительную херню. Тоже талант своего рода.

Я сказал:

– Да ты же вкуса не чувствуешь.

Она сказала:

– Но я голодна. Иди куда шел.

Ее желтые пальцы потянулись к солонке, затем отдернулись – привычка. Я сказал:

– Делаю выводы, соль ты больше не любишь.

Она сказала:

– Иди, Витюш. Скоро, скоро поди решится что.

– Что решится, мать?

– Ты молодой, ты будешь жить, – она сплюнула. – Ты не будешь жить.

Я цокнул языком.

– Сковороду за собой помой только.

Вот будет забавно, если упокойница мать моя еще и гору грязной посуды оставит.