– Послушайте. – Я схватил коллегу за локоть. – Вы когда-нибудь определенно отрицали реальное присутствие Христова тела и крови в таинстве мессы перед кем-нибудь, кто мог на вас донести? – Я говорил тихо, чтобы не подслушал какой-нибудь тюремщик за дверью.

Филип широко развел руки:

– Учитывая то, что случилось этим летом? Конечно, нет.

– А вы, сэр? – обратился я к Эдварду, который по-прежнему лежал, свернувшись, на кровати. – Вы говорили что-нибудь, что могло оказаться опасным? Не хранили запрещенных книг?

Коттерстоук посмотрел на меня и проговорил скучающим тоном, как будто это не имело никакого значения:

– Я не говорил никакой ереси и отдал свои книги в прошлом месяце.

Я снова повернулся к Филипу:

– Значит, мы должны стоять на этом и сказать Совету, что обвинения против нас лживы. Если кто-то попытается использовать обвинения Изабель против меня, мы должны показать, что это абсурд.

Мое сердце упало, когда я вспомнил, как казначей Роуленд избегал назначить мне встречу, чтобы обсудить ее обвинения. Кто-то велел ему так сделать?

Эдвард вытянулся и с величайшей осторожностью, как будто его тело было из свинца, прислонившись к каменной стене, сказал:

– Это наказание Господа. Все было предопределено. С тем, что я совершил, я не могу обрести спасения. Я проклят. Вся моя жизнь была обманом. Я жил в гордыне и невежестве…

Я посмотрел на Коулсвина:

– Что он имеет в виду?

Филип тихо сказал:

– Позавчера я рассказал ему, что мы узнали от слуги Воуэлла. Он думает, что это наказание. Он признался мне, что действительно убил отчима.

– Значит, это правда…

Мой коллега безнадежно кивнул.

Тут мы все подскочили от звука ключа в двери. Тюремщик открыл ее, и я был несказанно рад увидеть вошедшего Барака. Вслед за ним появилась Джозефина с большим свертком. Она выглядела перепуганной. Также вместе с ними пришла жена Филипа Этельреда, с которой мы ужинали в тот роковой вечер, когда нас застала Изабель. Миссис Колсвин тоже была с узелком. Она выглядела ужасно в сползшем набок чепце.

– Десять минут, – сказал тюремщик и захлопнул дверь.

Джек заговорил сердитым тоном, противоречившим выражению его лица: