– Значит, вы опять угодили сюда. Джозефина настояла, что придет лично, чтобы принести вам поесть. Николас хотел тоже прийти, но я не позволил. В его состоянии он, вероятно, устроил бы истерику и расплакался бы, как девочка.

– Если б он услышал это, то бросился бы на тебя с мечом, – заметил я.

Среди всего этого кошмара Барак на секунду рассмешил меня. Я повернулся к Джозефине:

– Спасибо, что пришла, милая.

Девушка с трудом глотнула:

– Я… Я хотела…

– Я тебе благодарен.

– Она настояла, – сказал Барак. – Принесла вам кучу еды.

– А Тамасин знает, что случилось? – снова повернулся я к нему.

– В ее положении? Вы шутите! Слава богу, когда пришла Джозефина, у нее хватило ума попросить ее позвать меня. Тамми думает, что какой-то кризис в конторе. А что, черт возьми, происходит?

– Сам не знаю. Изабель…

Я осекся при звуке сердитого голоса. Этельреда склонилась над Эдвардом Коттерстоуком и злобно ему выговаривала:

– Отвечайте, сэр! Почему вы сказали начальству Тауэра, чтобы к вам ни в коем случае не пускали ваших жену и детей?[42] Ваша жена, добрая женщина, пришла ко мне, она плачет и плачет. Это жестоко…

Эдвард ответил жалобным голосом:

– Ей и детям лучше всего больше никогда меня не видеть. Я – грязная тварь.

Миссис Коулсвин уставилась на него, а потом на своего мужа:

– Он сошел с ума?

Филип горестно посмотрел на своего клиента:

– Оставь его, любовь моя.

Он сел на свою кровать, усадил супругу рядом, и они крепко обнялись.