Я ничего не ответил. По закону оба, и Эдвард, и Изабель, были виновны в убийстве. Признание любого из них приведет к повешению обоих, даже теперь. Я подумал об их матери, подозревавшей их все те годы, не способной что-либо доказать и просто ненавидевшей их, и глубоко вздохнул:
– Что вы теперь собираетесь делать, мастер Коттерстоук?
Эдвард покачал головой:
– Призна́юсь. Так велит Господь.
Я осторожно попытался возразить ему:
– Вы же понимаете, что причина, по которой вы предстанете перед Тайным советом, не имеет ничего общего с вашим отчимом. Причина в ереси. Если вы не говорили ереси, то, может быть, вами и братом Коулсвином воспользовались, чтобы придраться ко мне.
Мой собеседник посмотрел на меня в искреннем недоумении.
– Я думал, этот арест каким-то образом касается… того, что мы сделали. Но не мог понять, почему нас привели сюда и при чем тут Тайный совет. – Он нахмурился. – А какое дело Тайному совету до вас, сэр?
Я с облегчением заметил, что он заинтересовался происходящим, хотя и был озадачен. По крайней мере, на время я вернул его в реальный мир.
– Потому что я оказался замешан в… политических играх, – осторожно ответил я. – У меня могут быть враги в стане традиционалистов.
– Среди этих негодяев! Пусть я отвержен и проклят Господом, но я не так глубоко пал, чтобы не сметь поносить этих врагов веры. – На лице Эдварда появилась гневная гордость.
– Тогда ради всех нас, мастер Коттерстоук, когда завтра вас спросят перед Советом, проклинали ли вы когда-либо публично мессу, скажите им правду, что никогда.
– В своем сердце я…
– Сжечь вас могут за то, что вы
Филип кивнул:
– Да, Эдвард, он прав.
– Но то, что мы сделали, Изабель и я…
– Оставьте это на потом, Эдвард. На потом.
Коттерстоук задумался, и его лицо задергалось. Но все же он сказал: