Один из стражников сказал лодочнику:

– Езжайте к Королевской пристани. Здесь слишком людно.

Я посмотрел на своих товарищей. Филип был сосредоточен и сидел, сложив руки на коленях. Он поймал мой взгляд.

– Мужайтесь, брат, – сказал он мне, улыбнувшись.

Эти же слова я сказал ему, когда он чуть не лишился чувств на сожжении Анны Эскью. Я признательно кивнул. Эдвард Коттерстоук безучастно смотрел на огромный фасад с отполированными окнами, и лицо его было белым как мел, словно до него только теперь дошла вся серьезность положения.

Лодка остановилась у длинного павильона в конце Королевской пристани. На крыше этого павильона развевались бело-зеленые флаги Тюдоров. Мы взобрались по густо заросшим зеленым речным мхом каменным ступеням к двери, которую перед нами открыл стражник, и нас ввели в длинную галерею, соединяющую навес для лодок с дворцом. Вся она была завешана гобеленами с речными пейзажами. Торопливо подталкивая, нас провели через весь павильон, мимо выносящих вещи слуг, и ввели во дворец. Мы оказались в знакомом мне месте – в вестибюле, из которого открывались проходы к трем рядам двойных дверей со стражей у каждой. Я вспомнил, что одна из дверей вела в галерею королевы, вторая – в ее апартаменты, а третья – в апартаменты короля. Вот эту последнюю дверь теперь стражники и открыли для нас. Какой-то слуга, тащивший расписную вазу размером почти с него самого, чуть не наткнулся на меня, выходя, и один из стражников обругал его. Нас быстро подвели к маленькой дверце с разукрашенной причудливым орнаментом притолокой и велели ждать, пока Совет будет готов. Мы ждали в пустой комнатушке, где уже не осталось никакой мебели, а лишь открывался великолепный вид на сады. Через несколько минут открылась внутренняя дверь, и нас вызвали в зал самого Совета.

* * *

Пэджет начал с того, что потребовал подтвердить наши имена и поклясться на Евангелии говорить перед Богом правду, как будто мы были в суде. Но у Совета были такие полномочия. Потом государственный секретарь сказал с суровым осуждением в голосе, которое, как я заподозрил от долгого общения с судьями, предназначалось для того, чтобы устрашить нас:

– Вы обвиняетесь в ереси, отрицании действительного присутствия тела и крови Христовых в мессе, согласно закону тысяча пятьсот тридцать девятого года. Что вы можете сказать?

– Джентльмены, – ответил я, сам удивившись силе своего голоса, – я не еретик.

Филип ответил с адвокатской осторожностью:

– Я никогда не нарушал этот закон.

Эдвард Коттерстоук закрыл глаза, и я подумал, что он сейчас рухнет на пол. Но он открыл их снова, прямо посмотрел на Пэджета и тихо выговорил: