– Если меня спросят про убийство моего отчима, я должен буду ответить правду. Если не спросят, я ничего не скажу. – Он пристально посмотрел на Коулсвина: – Но потом я должен буду заплатить за свои грехи.
Да, подумал я, это сильный человек, твердый и упорный, как и его сестра. Ведь нужно иметь действительно странный, извращенный и упорный ум, чтобы в течение сорока лет обвинять друг друга.
* * *
После этого время потянулось медленно и тяжело. Филип убедил Эдварда помолиться вместе, и они долго бормотали в углу, прося Бога укрепить их, а потом обсуждали возможность спасения в ином мире для Эдварда, если он публично признается в своем грехе. На каком-то этапе они заговорили о приверженности Изабель к старой религии, и я услышал, как Коттерстоук снова возвысил голос, называя ее упертой женщиной с развращенным сердцем – эта интонация чувства собственной праведности и жалости к себе была мне так знакома в обоих! Если Эдвард признается, подумал я, его сестра тоже пропала.
Зарешеченное окошко над нами пропускало в камеру квадратик солнечного света, и я наблюдал, как оно постепенно ползет по стене, отмечая течение дня. Мои товарищи по несчастью перестали разговаривать, и Филип настоял, что нужно съесть что-нибудь из того, что нам принесли.
Наступил вечер. Светлый квадратик быстро тускнел, и в это время вернулся тюремщик с запиской для меня. Я в нетерпении развернул ее под взглядами Филипа и Эдварда.
Я снова пошел в Уайтхолл и уговорил стражника пустить меня в приемную королевы, – писал Барак. – Королева уехала в Хэмптон-Корт с большинством своей прислуги, и, похоже, миссис Оделл тоже. Там снимали гобелены, и за работниками наблюдала какая-то дурочка с уткой на поводке. Когда стражник спросил, не знает ли она, где сейчас миссис Оделл, та ответила, что в Хэмптон-Корте, а когда он сказал, что у меня для нее сообщение, она обернулась и состроила мне рожу. Я попросил стражника проследить, чтобы записку передали. Извините, ничего больше мне сделать не удалось.