«Она не такая как ты, – бормотал он, – она росла в другом городе; ей никогда не понять его, правда, и не важно, что она там болтает; а ты, дурень, стоял столбом и дал ей вернуться прямиком туда, где ждала беда, и ты это знал – а все лишь потому, что она поставила тебя в дурацкое положение…»
Блуждая в этих горьких думах, я едва не сорвался с палубы, заслышав за спиной голос доктора:
– С этой стороны много не увидишь, – сообщил он, присоединяясь ко мне у лееров. – Или захотел посмотреть, как тает город за нами?
Я обернулся глянуть на береговую линию Адской Кухни, коя неуклонно оставалась у нас позади.
– Вроде как, – вот и все, что я смог вымолвить.
Доктор кивнул, и несколько безмолвных мгновений мы стояли бок о бок.
– Вскоре будем у Палисадов, – наконец заметил он. – Пойдем на ту сторону?
– Конечно. – Я отцепился от поручня и последовал за ним вокруг задней стенки рулевой рубки.
Дальний пейзаж по левому борту парохода перед нами изменился так, будто мы попали в другой мир. Слева виднелись маленькие причудливые домики Уихокена, штат Нью-Джерси, а прямо перед нами редкие предместья прочих городков создавали картину не менее скромную и мирную. Вскоре зеленые заросли приблизились прямо к реке и не прерывались, пока мы не достигли гигантских серо-бурых скальных плит, что на протяжении многих миль вздымаются ввысь на сотни футов и известны под именем Палисадов. Утесы эти были первыми из множества восхитительных чудес природы, кои Гудзон мог предложить отправившемуся в дневное путешествие, и воздействие их – как и самой реки – должно было наверняка отвлечь человека от безотлагательных забот людского мира.
Мы разглядывали эти скалы, как вдруг доктор глубоко вдохнул, потом выдохнул с некоторой своеобразной, как мне показалось, смесью облегчения и испуга.
– Странное это дело, Стиви, – пробормотал он. – Странное и сбивающее с толку. Человеческий ум неохотно принимает такие события и возможности. – И, не отрываясь от утесов Палисадов, протянул руку. – И знаешь, размышляя обо всем этом, не могу не думать о
– Я… вообще-то не знаю, – выдохнул я. – Зависит, пожалуй, от того, что наводит на воспоминания о ней.
– Простое осознание, думаю. Я никак не мог понять, почему, когда наши с отцом отношения становились хуже некуда, она никогда не вставала между нами. Даже когда мне было три или четыре года и я совершенно не мог постоять за себя, она не вмешивалась.
Его глаза, казалось, вопрошали воду, лес и скалы перед нами, словно те могли предоставить ему какой-то ключик к обдумываемой загадке. Но в этом взгляде не таилось никакой жалости к себе, ведь доктор презирал подобные склонности и избегал их. Там был лишь честный, грустный вопрос – и доктор имел на него полное право.