Если он и вынес какой-то урок из этой терапии, то только что пожары – дело грязное и трудно скрываемое. Вдобавок, теперь его сны были больше не об огне, а о визжащих собаках, так что наступила очередь животных: вначале мышей, а потом кроликов и белок, пока его сны окончательно не наполнились красным мясом, а дни – сладостным предвкушением. Икс проводил эти дни с капканами и ловушками, скрываясь в своих потайных местах. И хотя его родители и до того уже держали опасливую дистанцию, все всерьез изменилось в тот зимний день, когда он воспользовался садовым шлангом, чтобы приморозить кошку сестры к засыпанному снегом дереву. После этого родители стали все чаще путешествовать и всякий раз забирали с собой и сестру. В те редкие случаи, когда они возвращались домой, мать Икса с каждым разом все меньше напоминала ту любящую женщину, которая некогда обнимала его и читала сказки про принцев, – теперь она казалась почти посторонним человеком, предпочитавшим по вечерам отправить слуг, чтобы уложить его спать и подоткнуть вокруг него одеяло. Даже отец Икса говорил: «Лучше один раз пожать руку, чем сто раз обнять», хотя и пытался подать это в виде шутки.
Иксу уже исполнилось тринадцать, когда отцу открылась тяжелая правда о замученных животных – вначале от привратника в горном заказнике, маленького, быстрого в движениях человечка, который обнаружил дикую утку, все еще живую, крылья которой были прибиты гвоздями к дереву, а потом, через несколько дней – молодую рысь, приколотую колом к земле. Оба глаза у нее были вырезаны, а живот вспорот.
Взгляды родителей становились все более встревоженными, но никто его ни о чем не спрашивал.
Никто ничего особо не говорил.
Через месяц из конюшни в конном клубе в Веллингтоне пропал жеребенок. Причем не просто какой-то там жеребенок, а его собственной сестры. Икс убил его быстро и кроваво, оставив там, где его неизбежно нашли бы. Зачем? Да просто все что угодно было лучше шепотков и подозрений, или же того тихого, ватного молчания, которое наполняло комнату всякий раз, когда он туда входил. Какая-то часть его думала, что если они всего лишь открыто потребуют у него объяснений, то он, может, и прекратит. Если кто-нибудь скажет: «Сынок, так поступать нехорошо». Или: «Сынок, откуда у тебя такая пустота в душе?»
Когда никто так и не сказал ни слова, он похитил еще одного жеребенка, перерезал ему сухожилия и оставил визжать так, как визжали те собаки в горящем доме. После этого они наконец отослали Икса подальше – вначале к другим врачам, а потом в одну из самых дорогих частных школ в Швейцарии. Он ненавидел их за это и лелеял в себе эту ненависть, питаясь ею все эти пять лет одиночества, отверженности, писем без ответа и отмененных посещений – и страстно желая оставаться близким для них человеком, и прекрасно понимая при этом, что это совершенно исключено. Они были такими