— Никто меня не обижал! — встрепенулась Глаша.

— А глаза почему красные? И вообще?..

— От дыма, — кивнула на костерок Глаша. — А вообще — так... Настроение.

— От дыма, говоришь?

Колыванов опять посмотрел на Степана, погрел руки у огня и сказал:

— Что-то притихли беляки. Не нравится мне это!

— Дали по зубам — вот и притихли! — отозвался Степан.

Он все смотрел на Глашу, но она упорно отворачивалась.

— Думаешь?.. — с сомнением покачал головой Колыванов, глянул на Глашу, на Степана и спросил: — О чем разговор был?

— О будущем, — усмехнулся Женька.

— Хороший разговор! — оживился Колыванов и задумался. — Кончим воевать, раскидает нас в разные стороны, постареем мы...

— Ну уж и постареем!.. — недоверчиво сказал Степан и опять поглядел на Глашу. — Как это постареем?..

— Да так! — засмеялся Колыванов. — Постареем, и все! И будем вспоминать годы эти молодые, комсомольскую нашу юность.

— А нас? — очень тихо спросила Глаша и незаметно скосила глаза в сторону Степана.

— Что «нас»?

— Нас вспомнит кто-нибудь?

— Нас-то? — Колыванов подумал и сказал: — Должны вспомнить! Соберутся когда-нибудь комсомольцы... А будет их много! Сотни тысяч, миллион!

— Миллион! — засмеялся Федор. — Ну, ты скажешь!

— А что? Факт! — подтвердил Колыванов. — Ну, может, полмиллиона. Соберутся, вспомнят революцию, гражданскую войну... и кто-нибудь про нас скажет: «А ведь они были первыми, ребята!»

Он замолчал, подбросил соломы в костерок, она вспыхнула, померцала золотыми искорками, почернела и рассыпалась.