— В дверях — всероссийский ученый Глаха! — торжественно объявил Колыванов. — Платье на ней синее... переливается, как волны! И никаких ботинок! Наврал я про ботинки... Туфли на тебе, Глаха! Самые красивые!.. Как у балерины!

Глаша посмотрела на свои заляпанные грязью ботинки, поджала под себя ноги и спросила:

— А опоздала я почему?

— Опоздала-то? — задумался Колыванов и подмигнул ей. — А глаза от дыма промывала. Чтоб красные не были!

— Может, у меня и не от дыма вовсе... — вздохнула Глаша и спохватилась: — А про себя почему ничего не сказал? И про Настю?

— Почему это про меня и про Настю?

Колыванов смешался и погрозил Глаше пальцем. Потом засмеялся:

— Насте одна дорога — в медики. Доктором будет. А я... — Помолчал и сказал: — Не знаю, Глаха... Загадывать боюсь.

В пролом стены подул ветер, слабо тлевший костерок погас, от обугленных стропил сильнее запахло угаром.

Где-то на другом краю деревни слабо постреливали — видно, тревожили белых за рекой, те отвечали редкими пулеметными очередями. Потом потянуло дымком и запахом подгорелой каши.

— Кухня приехала, — сказал Колыванов. — Степан, смени ребят у пулемета.

— Я со Степой пойду, — встала Глаша.

— Давай, — не сразу согласился Колыванов. — Кто дневалит?

— Я вроде, — поднялся Федор. — Готовь котелки, братва.

— Не снести тебе одному, — подхватил свою винтовку Кузьма. — Пошли, Женька, пособим!

Бренча котелками, они вылезли через пролом в стене риги и пошли через огороды к разбросанным в беспорядке деревенским постройкам, за которыми угадывались выстроившиеся в однорядную улицу избы самой деревни. На дальнем ее краю постреливать стали чаще, Колыванов обеспокоенно прислушался и сказал Степану:

— Давай к пулемету, Степа... Ребят посылай туда.

— Может, я тоже, Леша? — сунул за пояс две гранаты Степан. — Здесь-то не полезут.

— Приказ слышал? — нахмурился Колыванов. — И смотреть в оба.

— Было бы на что! — огрызнулся Степан и полез через пролом.