— Землю, говорю, пахать буду, — повторил Федор. — Как белых разгромим, в деревню к себе подамся. Коммуну собью, артельно чтоб робить. Слышь, Степа?

— Тебе бы только в земле ковыряться! — раздраженно отозвался Степан.

— Это ты какие слова говоришь? — ахнул Федор. — Ты хлеб ешь?

— Отстань! — смотрел в пролом стены Степан.

— Нет, ты говори! — Федор засопел и заморгал ресницами. — Ешь хлеб?

— Ну, ем, — неохотно ответил Степан.

— А кто его сеял? Кто землю пахал? Кто убирал? — У Федора покраснели лоб, щеки, шея, а уши и нос, наоборот, стали белыми. — Сколько потов на эту землю пролито, ты знаешь? Убить тебя за такие слова мало! — Он помолчал и решительно сказал: — Не товарищ ты мне больше. Вот!

— И чего разошелся? — растерялся Степан. — Слова ему не скажи! — Подсел к Федору и толкнул его в бок: — Федь!.. А Федь!

— Чего тебе?

— На, покури. — Степан протянул ему так и не зажженную самокрутку.

— Не хочу, — буркнул Федор, но самокрутку взял.

— Пошутил я... — пытался помириться с ним Степан.

— Спички давай. — Федор закурил и сказал: — Я, может, ученым хлеборобом хочу быть. Как он называется, Женя?

— Агроном.

— Во! — поднял палец Федор. — И буду! Первый агроном в нашей деревенской коммуне буду!

— Будешь, будешь! — успокоил его Степан и опять поглядел в пролом стены.

К пулеметной ячейке шел Колыванов и вел двух солдат — наверное, чтоб сменить Кузьму.

Степан видел, как Колыванов спрыгнул в воронку, потом оттуда вылез Кузьма, а за ним — Колыванов и Глаша.

Кузьма пошел к риге, а Колыванов с Глашей стояли и о чем-то разговаривали. Кузьма уже пролез в пролом и подсел к костерку, разложенному на железном листе, а Колыванов с Глашей все стояли у воронки. Потом Колыванов обнял ее за плечи и повел к риге, а Глаша сначала упиралась, потом вывернулась из рук Колыванова и пошла впереди. Влезла через проем и с независимым видом уселась рядом с Кузьмой. Колыванов, пригнувшись, влез следом за ней, поглядел на Степана и спросил:

— Кто Глаху обидел?