Энди не знала. Она вообще ничего не знала, кроме того, что ей нужно срочно облокотиться на столешницу и напрячь ноги, чтобы не упасть.
Паула продолжала резать овощи.
— Что ты о ней знаешь?
— Что… — Энди снова осеклась. В ее животе как будто носился рой пчел. — Что она тридцать один год была моей матерью.
Паула покачала головой.
— Интересная выходит арифметика.
— Почему?
— Действительно, почему?
Стук, с которым нож ритмично ударялся о доску, отдавался у Энди в голове. Ей нужно было перестать реагировать. Ей нужно было задавать свои вопросы. Она их целый список составила, пока ехала сюда семь часов подряд, и теперь…
— Не могли бы вы…
— Еще один доллар, девочка. Не могла бы я что?
Энди было нехорошо. Она чувствовала какое-то странное онемение во всем теле уже несколько дней. Ее руки и ноги были готовы взлететь куда-то к потолку, а связь между мозгом и ртом, казалось, была утрачена безвозвратно. Но она не могла вести себя как обычно и наступать на те же грабли. Только не сейчас. Никогда она не была так близка.
— Вы можете… — Энди попробовала третий раз. — Откуда вы ее знаете? Мою мать?
— Я не стукачка.
Паула оторвала взгляд от доски. Выражение ее лица невозможно было прочитать.
— Я не пытаюсь быть стервой. Хотя, должна признать, быть стервой — это то, что у меня действительно получается. — Она порубила собранный вместе пучок сельдерея и моркови. Куски получались абсолютно идентичными. Нож двигался так быстро, что возникало ощущение, будто он не двигается вообще. — Я научилась готовить на кухне в тюрьме. Там нужно работать быстро.