— Я не это имела в виду… — сказала она, пытаясь улыбнуться, хотя лицо ее оставалось печальным.

Дюпри кивнул. Он тоже не собирался говорить о воде — это был удобный предлог, чтобы подобраться к Амайе. Она была одним из самых сложных людей, которых он когда-либо встречал в своей жизни. Ему хотелось быть откровенным.

— Мои родители погибли во время урагана «Бетси». Отец был врачом, а мать — медсестрой. Они отправились принимать роды и застряли на Гранд-Айле, когда началась буря. Их нашли в машине неделю спустя; оба были мертвы.

— Мне очень жаль, — отозвалась Амайя, изучая его лицо. — «Катрина», должно быть, напомнила вам пережитые ужасы…

— Я был маленьким, и почти все мои воспоминания о родителях — это лица на фотографиях. Я вырос с Наной, кузиной отца.

— У вас есть братья или сестры?

Дюпри отвел взгляд.

— У меня есть сестра. А у вас? — спросил он слишком поспешно, и эта мелочь не ускользнула от Амайи: ей показалось, что он предпочел бы не рассказывать о своей семье.

— Две старших сестры. Но мы не очень близки, меня тоже воспитывала тетя.

Дюпри наблюдал за ней, сдерживая желание продолжить расспрос. Итак, две старших сестры, с которыми она не была близка, потому что с двенадцати лет училась в Америке, и отец, которого она отказалась хоронить.

— Я видел, как вы молились за этого человека. Это был добрый поступок.

Амайя смотрела на него пять, шесть, десять секунд. Как будто не расслышала, что он сказал, или, наоборот, тщательно обдумывала значение его слов. Потом опустила взгляд и еще секунд десять неподвижно сидела в луче фонаря. Когда она снова заговорила, звук ее голоса застал врасплох их обоих.

— В детстве я часто читала «Отче наш». Вы знаете эту молитву?

— Да, я же католик. Не ревностный, но все-таки…

Амайя продолжила говорить, и Дюпри понял, что она не слышит его; ее вопрос не нуждался в ответе, он был частью ее рассуждений. Агент обратил внимание на ее позу. Прислонившись спиной к стене и слегка согнув ноги в коленях, Саласар смотрела вниз, сосредоточившись на кружке яркого света, который луч фонаря отбрасывал на пол. Она говорила медленно и очень тихо, но при этом более резко, чем обычно.

— Я молилась каждую ночь. Повторяла каждую строчку, но прежде всего первую: «Отче наш, Отче наш». Но молилась я не Богу, я молилась отцу; он был в соседней комнате и тем не менее не слышал мои молитвы.

Она сделала паузу. Чуть заметно улыбнулась:

— Я не думала об этом все эти годы. Вспомнила только сегодня, когда пыталась прочесть молитву за душу этого человека.

Дюпри пристально смотрел на нее. Сотни вопросов теснились у него в голове, но усилием воли он заставил себя сдержать их и не мешать аналитическому мышлению делать свою работу; ее отец был в соседней комнате, чего же она боялась? О чем умоляла отца? Он сосредоточил свое внимание на ее словах, на выражении лица, на каждом издаваемом ею звуке. Ее доверчивость казалась откровением, и с каждым сказанным словом Дюпри осознавал, что не ошибся в ней; однако в то же время эта женщина сама по себе была тайной.