— Я умоляла его, я была похожа на всех этих людей, взывающих с крыш, — сказала Амайя. И Дюпри понял, что она откликнулась на его признания: когда он сказал правду, открылась и она. — Ты думаешь, что у тебя есть семья, и молишься, предполагая, что отец слышит тебя; но я должна была умереть, чтобы он наконец услышал меня. Он ждал, пока ему не пришлось вытаскивать меня с того света.

Она подняла взгляд на Дюпри, и тот взглядом попросил ее продолжать, чтобы, видя его перед собой, она не испугалась собственной откровенности.

— Долгие годы я думала, что это его любовь вытащила меня из могилы, но им двигало то же, что и прежде: стыд. Стыд заставлял его не обращать на меня внимания, и стыд заставил его меня вытащить, да и то лишь потому, что мир смотрел на него. Просто потому, что, если б он этого не сделал, было бы хуже. Я такая же, как этот город, и, спасая меня, он на самом деле спасал от позора себя.

* * *

Дюпри смотрел на Амайю. Он не заметил, как та уснула. В какой-то момент она говорила, а через секунду он увидел, как Амайя привалилась к стене и мгновенно погрузилась в сон. Это было так быстро, что заставило его усомниться в том, бодрствовала ли она во время разговора или сознание ее было погружено в сумерки, как у лунатика, из-за стресса и истощения. Свет фонарика отбрасывал на ее лицо зловещие тени, которые отражали темноту, населявшую ее сны. Иголка в стоге сена, существо, способное рассуждать предельно логично и столь же чувствительное к невидимому, как Маленький принц из сказки. Саласар анализировала мир с двух сторон, которые вели в ее душе вечную борьбу. Дюпри поднес руку к шраму у себя на груди под футболкой и пересчитал шероховатые края раны. Их было пять. Он сказал правду: он не помнил ту ночь, когда погибли его родители, ночь Самеди. Ночь, которая ввергла их город в хаос. Он смотрел на спящую молодую женщину, боясь и одновременно желая рассказать ей всю правду. Что барон Самеди вернулся, чтобы возродить над городом свое царство анархии и смерти.

Глава 41 Сердце косули

Глава 41

Сердце косули

Элисондо

Игнасио Альдекоа не любил Элисондо. Джоксепи, его жена, утверждала, что, проводя дни напролет в горах, он стал таким же диким, как его собаки и овцы. Своим приятельницам она рассказывала, что для Игнасио прогуляться по Элисондо все равно что сделать круг на колесе обозрения: по возвращении домой у него так кружилась голова и дрожали руки, словно он только что слез с одного из них. Игнасио было все равно; он знал, что жена любит его таким, каков он есть, уважает его одиночество и молчание и счастлива растить детей рядом с ним в стоящем на отшибе доме, куда, как шутили ее сестры, ни одна женщина не переедет по доброй воле.