Холлистер слабо вздохнул; потом поправил очки и принялся пристально изучать их, словно они пострадали от землетрясения.

— Бумаги?

— Да, те, что вы искали. Думаю, вы их нашли.

— Мистер Саржент, мне кажется, ваша попытка пошутить не совсем уместна. — К нему начинало возвращаться самообладание; видимо, моя шоковая терапия, провалилась. Однако я холодно смотрел на него и ждал.

— Я не брал бумаг, — сказал он улыбаясь. — Должен признать, с удовольствием сделал бы это, но, видимо, кто-то меня опередил.

— Вы уверены?

Холлистер рассмеялся, но глаза его продолжали оставаться настороженными и колючими, несмотря на улыбающийся рот.

— Абсолютно уверен.

Тут раздался телефонный звонок, он поднял трубку и коротко с кем-то переговорил, потом с грохотом швырнул трубку обратно и прорычал:

— Настоящие волки!

— Чуют кровь.

— Что-что?

— Я хотел сказать… арест сегодня вечером.

Холлистер мрачно покачал головой.

— Бедняга, я не могу понять, почему он это сделал; но у него очень мстительная натура и ужасный характер. Он очень зависел от поддержки сенатора в Вашингтоне. Видимо, ему было слишком трудно все это переносить, вот дело и обернулось подобным образом.

— Я подозреваю, здесь немало такого, о чем птичка могла бы пропеть, как говорят гангстеры, — бросил я сквозь зубы, как обычно говорят в кино частные детективы. Но вовремя остановился: пожалуй, впервые, насколько я мог припомнить, я употребил слово «петь» в его жаргонном смысле.

Мистер Холлистер выглядел по-настоящему взволнованным.

— Я хочу сказать, — пояснил я, — что в случае судебного процесса на свет вытащат немало грязного белья. Думаю, мистер Холлистер, наружу выплывут все ваши с сенатором тайные делишки.

Это было рискованно, я бил наугад.

— Бумаги, которые вы хотели найти и которые, по вашим словам, забрал кто-то другой, могут оказаться весьма неудобны для всех, кто был в этих делах замешан.