Я кивнул. Продолжать игру следовало очень осторожно.
— Я подумал, что нужно заскочить повидаться с вами… чтобы попрощаться.
— Попрощаться? — Его совиные глазки округлились.
— Да, думаю, завтра я уеду в Нью-Йорк… Сегодня вечером будет много всякой суеты, и вполне возможно, что нам не представится возможности поговорить.
— Боюсь, что…
— Сегодня вечером намечен арест, — я взглянул на него в упор. Выражение его лица не изменилось, но руки неожиданно перестали похлопывать бумагами по столу, кулаки сжались и костяшки пальцев побелели; все это я успел заметить.
— Полагаю, вам известно, кого собираются арестовать?
— А вы не знаете?
— Нет, не знаю.
— Помроя, — я не знал, проиграл я или выиграл, сказать было трудно.
Он неожиданно улыбнулся, щеки его порозовели, и на них появились ямочки.
— Нашли нужные доказательства?
— Видимо, да.
— Надеюсь, они это сделали, потому что иначе попадут в ужасно неловкое положение. Вы же знаете, я тоже юрист, и достаточно приличный. И я никогда не обратился бы в суд, не собрав веских доказательств. Надеюсь, лейтенант не слишком поспешит.
— Вы думаете, Помрой этого не делал?
— Я этого не говорил, — поспешно ответил он, а потом медленнее добавил: — Я хотел сказать, что очень плохо, если арест окажется неподготовленным. Тогда убийца сможет уйти.
— И вам бы это не понравилось?
— А вам? — Он говорил очень мягко. — Вы забываете, мистер Саржент, что никому из нас не доставляет удовольствия быть подозреваемым в убийстве. Подозревают даже вас, по крайней мере, теоретически. Конечно, подозревают и меня, да и всех членов семьи тоже. И никому из нас это не нравится. Мы все будем рады, если расследование кончится, но если его не проведут надлежащим образом, мы окажемся в еще худшем положении, чем прежде. Откровенно говоря, все это может принести немалый вред, мистер Саржент.
— Понимаю, — я откинулся на стуле и взглянул на пятно над камином, где еще недавно явно что-то висело. Потом решился на последний залп.
— Так где же те бумаги, что вы забрали из кабинета? В ту ночь, когда столкнули меня с лестницы?