– Мне нужен Сергей Дмитриевич.

– На улице ночь-полночь, нету Сергея Дмитриевича. Завтра приходи.

Слесарь потянул дверь на себя, но Роберт рывком ее распахнул, потеснил слесаря и вошел в ремонтный цех.

– Дядя! – позвал он, с интересом разглядывая обстановку «Колеса». – Приехал твой любимый племянник! Спускайся, поздоровайся!

– Совсем уже?! Чего орешь? – заволновался слесарь. Его тревожный взгляд метался с лица Роберта на широкое стекло кабинета наверху и обратно. – Нет его! Нету!

– Дядя! – не унимался Роберт, а у самого внутри екало при одном воспоминании о родственнике. – Дядюшка-а-а!

Он огляделся. В полумраке цеха стояли три иномарки. Одна – на смотровой яме, другая задрана на подъемнике, еще одна пребывала в полуразобранном виде, без колес, с проржавевшим кузовом, явно растасканная на запчасти.

– А чей это «Стид»? – Роберт указал подбородком на мотоцикл у стены. Тюнингованная «Хонда» лоснилась в свете переносных ламп, манила начищенным хромом. – Неужели дядюшкин? Я посмотрю?

Слесарь в растерянности открыл рот. И пока Роберт, прильнув к мотоциклу, ласкал ладонями изгибы руля и сиденье (а заодно проверял, есть ли топливо и ключи), мужчина понесся по узкой лестнице наверх, в кабинет начальства.

Значит, дядька все же тут, догадался Роберт. Наверняка спит в замызганном кожаном кресле в углу кабинета, а рядом, на заляпанном пальцами стекле журнального столика, возвышается опустошенная бутылка «Джек Дениелс».

Второй этаж оглушил возмущенный рык, и заспанный дядя вывалился из кабинета на площадку, загремев по рифленому металлу ботинками.

– А ну, р-руки убр-рал! – гаркнул он сверху.

И как только Роберт это услышал, на него обрушилось детство.

Его жалкое детство.

Он словно уменьшился под звуками до боли знакомого рычанья и ощутил себя молчаливым худосочным пацаном в очках-биноклях в черной оправе. Он снова огорчил дядю, снова сделал что-то не так и должен быть наказан. Голос дядьки щелкнул его по рукам, как пастуший бич.

Роберт отшатнулся от мотоцикла, губы растянулись, готовые пробормотать привычное и заикающееся «и-извините», но он заставил себя смолчать.

Он взрослый. Ему двадцать один, а не одиннадцать!

Но Роберт не мог поднять головы и взглянуть дяде в глаза. Он стоял посреди цеха, опустив широкие плечи, натренированные и сильные, но не производящие на обидчика впечатления.

Дядя в это время тяжело спускался по ступеням.

– Явился, значит, мелкий паскудник, – бубнил он зло. – Явился и сразу кинулся лапать мое имущество. Нет, сначала дядьку обнять, спросить, как у него здоровье, а ты, значит, сразу ломиться в двери и орать. Вырос в такого дылду, а мозгов не прибавилось. А-а?