– Мужики торф добывают. Их туды посменно возят. Месяц одни, месяц другие. Баб не берут. А где бабе работать? Да еще и с дитём? На болота и ходят. И Оливка пошла. Пришлось. Гляжу, как-то по утряне она в сапожищах топает. И мальчонка на пузе болтается. Только ночью обратно вернулася. Наши-то ягоды собирают, травки разные, а опосля в тавернах продают, знахарям да солдатам. Неделю Оливка ходила, а поймала только простуду. Год с лишком она прожила туточки, а впервые ко мне за помощью обратилась когда ты, Арчи, заболел. Лекарств не было. Чем лечить? Тогда-то Оливка и выучила все целебные травки, что на болотах растут. Я тебя выхаживала, а она с утра до поздней ночи по трясине бродила. Так и жили.

Баба Тина похлопала Арчи по плечу и собралась за чайником, который начал разбрызгивать кипяток во все стороны, требуя снять его с раскаленной печки, но Агата успела раньше.

– Чегось ты? А. Ну, помогай, помогай. Да прихватку возьми. Ага. Не ошпарься. Вот.

Агата аккуратно разлила чай по кружкам и вернулась на место.

– Мы с тех пор зажили одной семьёй. Как могли, работали. Не была Оливка сидевшей. Из благородных она. И метку твою, Арчи, я сразу увидела. Но ни слова не сказала. Хоть и много у меня было вопросов, но ни единого не задала за все пять лет. Тяжело ей было, но не жаловалась она. Тебя любила. Очень. Травы на болоте всякие растут. Редкие да полезные рядышком с ядовитыми. Тронешь какой листочек ненароком и пузыри вздуются, потом кровь пойдет. Ранка от влажности месяцами не проходит. До локтей руки у Оливки были в шрамах. Как-то в ураган она попала, ветка прямёхонько в лицо угодила, едва глаз не выбила. Помню я, как она плакала, кода ты её обезображенное лицо увидел и зарыдал со страху-то…

Арчи закрыл глаза ладонями. В маленькой комнатке повисла тишина, прерываемая только звуком капающей воды. По носику из чаши рукомойника стекала капелька и падала в подставленное ржавое ведро.

– Она сама себе рану зашила. Меня не подпустила. Потом смеялась, что теперь-то её точно никто не узнает… Много было, всего не упомнишь, – тяжело вздохнула баба Тина, и отвела глаза в сторону. Агата не поверила ей даже на секунду. В глазах старушки так явственно читалась боль и тоска, что не требовалось быть выдающимся лекарем. Иные чувства в душе человека запрятаны так далеко, что о них, порой, не знаешь сам, а другие лежат на поверхности. Стоит легко коснуться и боль расходится кругами, как волны по воде в ветреную погоду.

– Что было дальше? – спустя некоторое время хрипло спросил Арчи.

– Дальше? Что было, что было. Когда тебе три годика стукнуло, мать твоя вовсе слегла. Я вас к себе забрала. Ухаживала, как могла. Два года Оливка еще протянула, а потом отошла. Я её похоронить честь по чести пыталась, а солдатня мне не дала. Говорит, что Оливка здесь не местная, а значит хоронять нельзя. Увезли её.