Из-за внезапного приступа мне не удалось расслышать ответ Мишеля, не слишком волнующегося за мое здоровье.

Он спокойно сидел все в той же позе, держась за трость, и с полузакрытыми веками, чуть приподняв подбородок, наблюдал за тем, как его младший брат, сжимая рукой грудь, задыхается от недостатка воздуха.

Сплюнув в сторону, я содрогнулся, увидев в мокроте небольшие кровяные вкрапления.

– Что же тебе не помогли друзья из клуба? – недобро спросил брат. – Зачем просил денег у нас? Ты ведь знал, что мы еле сводим концы с концами в чертовом Бостоне, а родители до сих пор боятся твоей зависимости от азартных игр.

– Высший класс не обязан был мне помогать, а играть я перестал.

На его лице вновь появилась эта раздражающая улыбка, а сам он промолчал.

– Отчего тебе весело? – поинтересовался я, посмотрев на него исподлобья. – Почему ты не сказал мне про несчастье с самогонным аппаратом и про диабет у отца?

– Мне было некогда. Ты перестал присылать деньги, и отец отправил меня на работу.

– Разве в Бостоне не было хорошей работы? Зачем ты начал гнать самогон?

Вместо ответа на вопрос Мишель попросил рассказать ему о моих делах, но у меня не было от него секретов, и все, что происходило в моей жизни, подробно описывалось в письмах к нему.

Заметив мое небольшое замешательство, он решил помочь и стал выспрашивать, как я устроился после возвращения в Лондон, насколько преуспел и, как обычно, делал из услышанных ответов какие-то свои выводы. Они не всегда были правильными, и, основываясь на них, брат был весьма и весьма критичен.

Через продолжительное время он ужасно утомился и потерял бодрость, скрывавшую его незаинтересованность в моих историях, о которых спросил лишь из вежливости.

Брат сидел рядом со мной неподвижным столбом, точно на вокзале в ожидании поезда, и отвечал на вопросы о родителях либо отчужденно, слегка смеясь и не глядя в мою сторону, либо поворачивал голову с совершенно стеклянным взглядом, направленным сквозь меня без всякого любопытства.

– Путь сюда был долгим, – сказал Мишель. – У меня было много времени подумать о нас с тобой, о нашей дружбе и о твоей необузданной братской любви ко мне. Тебе все слишком легко давалось, а ты, в свою очередь, лишь сеял семена сомнений.

– Какие сомнения? Что ты такое говоришь? – я приложил руку к его разгоряченному лбу. – Не болен ли ты часом?

– Подойди к зеркалу, Итан, и посмотри, каким злодеем ты стал и что делаешь, – ответил он, выдохнув сквозь зубы шипящим звуком. – Вместо нашего совместного переезда, ты выбрал остаться здесь и полностью передать заботу о родителях мне. Ты посмел насмехаться надо мной, не счел нужным разделить тяжесть принятых мной обязанностей и предрекал, что на новой земле у нас ничего не выйдет.