— Значит, закрыли? — повысил голос Корней. — Это для того, чтобы ты, сучья душа, мог прийти и поговорить с нами? Просто так, о жизни? Люки закрыли, а облавы нет? По его следу идут, и он тянет время. Он ждет и тянет время! Ты, девка, навела. — Он направил пистолет на Дашу.

Но стрелять Корней не хотел, не мог он стрелять ни в Дашу, ни тем более в Воронцова. При всех взять на себя убийство, конечно, авторитетно, однако стопроцентная вышка. Надо, чтобы их убили другие, сейчас же, сию минуту. Даше он уже не верил, а кровь этих двоих спаяла бы воровской сход крепко-накрепко, до гробовой доски. И не сбудется пророчество отца Митрия, не рассыплется деловой мир, не отделить товарищам злаки от плевел. Напуганные содеянным, все окажутся в руках Корнея, и посочится к нему доля с дел и делишек, и имя его вновь зазвучит, авторитет станет крепче гранита.

— Кирилл Петрович, — обратился Костя к очухавшемуся Сипатому, — Яков Шуршиков, по кличке Корень, с семнадцатого года дел воровских за собой не имеет и снова чужими руками хочет кровь пустить и кровью той свой дутый авторитет среди вас подкармливать.

Не столько смысл сказанного повесил тишину, сколько названные Костей имена и фамилии, которых не знали либо давно забыли…

— А нам приемы Корнея давно известны, начальник, — ответил Сипатый, стрельнув взглядом на Одессита и Ленечку.

— К примеру скажу, что за вами, Кирилл Петрович, магазин со сторожем на Мытной числится, доказано, и ответите вы по всей строгости советского закона, — весело сказал Костя, чувствовал: перехватил инициативу, не упустить бы. — Гордон Семен Израилевич, которого вы Одесситом прозвали, по конторе товарищества Злопецкого народу деньги задолжал. Тебя, — он указал на Ленечку, — Сухов Василий Митрофанович, глаза бы мои не видели. Крестьянин. Отца с матерью обокрал, корову и двух лошадей на ярмарку свел, деньги проиграл и пропил. Хорош? — Костя оглядел присутствующих. — Деловой? В законе? Ножевой удар в Марьиной Роще? Знаю, девчонка жива осталась, но кровь ее тебе не простим. Ответишь, Ленечка, — по-блатному, нараспев, насмешливо сказал Воронцов, повернулся к Корнею и развел руками. — А вы, неуважаемый гражданин Шуршиков, чистенький. Железочку в руках держишь. Незаконно? Да, однако мелочь, и доказать трудно. Моя бы власть, — Воронцов встал, одернул кожанку, поправил фуражку, — так я тебя своими руками на осине повесил бы. Только прав у меня таких нет. Жаль. Ну, Яков Шуршиков, докажи при людях, что ты Корней — Корень. Не прячься за других, стреляй. Сколько я уже с вами калякаю? Кто по моему следу идет? Где облава? Стреляй, Яшка! Жизнь одна и у меня, и у тебя.