Никто не только не ел и не пил, курить давно бросили, судорожно сведенные пальцы разжались, ножи легли на стол, кто-то бросил пистолет, он брякнул о дерево и застыл. Во главе стола сидел бледный Корней, в конце стоял Воронцов.

— По справедливости рассудил, начальник, — сказал Сипатый, усмехаясь. — А не жаль тебе за такую падлу умирать?

— Жаль, Орехов. Но этих людей, — Костя кивнул на собравшихся, — и сотни других обманутых еще больше жаль.

— Разреши, отец? — взвизгнул юноша с бледным в синюшность лицом уже безнадежного наркомана.

Вряд ли он понял Воронцова, но навел на человека брошенный кем-то пистолет, так как человек был явно виду милицейского и самого Корнея, которого столько лет мечтал увидеть парень, оплевывали, как последнюю падлу.

Сидевший неподалеку отец Митрий недовольно заворчал и опустил широкую ладонь на дрожащую руку наркомана, прихлопнул пистолет, сгреб, сунул в карман. Корней сдержанно рассмеялся, пистолет продолжал крутить между пальцами, другой рукой перебирал высыпавшиеся из портфеля пачки денег. Вел он себя без показушности, спокойно, на Костю поглядывал изредка, казалось бы, доброжелательно.

— Ты сядь, не суетись, гляди, от запалу и страха раньше времени помрешь. — Корней махнул рукой на Костю пренебрежительно. — Верю, один пришел, нет с тобой никого. А вы, сявки, — он медленно оглядел сходку, — пушки, раз так, положите и ножички свои маникюрные тоже. — Корней выждал, пока его приказ выполнят, заметил наступившее облегчение и тихо-тихо рассмеялся. — Полегчало? Мир вам, сявки, и добрую тачку до конца дней. Гражданина трогать не велю, он мой. Я его и вас всех сейчас судить буду. Кабан, Маленький, сядьте рядышком, чтобы не встревал комиссар.

Кабан и Леха-маленький молча сели рядом с Костей, стиснули тяжелыми плечами. Корней, чувствуя, что вожжи перехватил, добавил:

— Девку к нему пристегните.

Чьи-то руки вытолкнули Дашу, она привычно огрызнулась, ударили сзади по голове, девушка качнулась, и Костя сам подхватил ее, усадил рядом. Вышло все для Кости Воронцова скверно, пришли вдвоем, сели вместе и столом, как стенкой, от людей отделились, да еще двое по бокам, будто натуральный конвой. Взглянешь только на Паненку и Воронцова, что виновны, понятно, а в чем и как, Корней определит. И хотя обидел сильно Корней воровской люд, однако, освободив от решений и, главное, действий, души всем облегчил.

— Мудр Корней, истинно Корень, — насмешливо пророкотал отец Митрий, огладил бороду и только хотел мысль продолжить, как Корней влет насмешку перехватил.

— Тебе благодарен, Митрий, не дал огольцу стрельнуть. — Мудр он был истинно, этот преступный, продажный, лживый. — Моя это пара. — Корней неожиданно широко перекрестился. — Виноват, люблю девку. Не спасет тебя моя любовь, Дарья.