– Это мои клиенты, – сообщил он.

И так поразила меня деятельность этой необыкновенной конторы, что я завел разговор со стариком и благодаря его словоохотливости узнал вот что. Он говорил на безупречном английском, хотя произношение его отличалось какой-то вязкой тяжеловесностью; по-видимому, он владел всеми мыслимыми языками. Он вел дело уже много лет («Не скажу, сколько именно», – пожал плечами он) и был куда старше, нежели казался с виду. В его конторе заключали сделки люди самые разные. До того, чем именно они обменивались друг с другом, ему дела не было, при условии, что это несчастья и бедствия; заниматься иным предпринимательством он уполномочен не был.

Нет такого зла, которое не удалось бы обменять в его конторе, уверял меня старик; ни одно зло на его памяти не было в отчаянии унесено владельцем обратно. Да, иногда приходилось подождать: посетитель возвращался на следующий день, и еще раз, и снова, и всякий раз платил двадцать франков, но у старика были адреса всех его клиентов, и он отлично понимал, что и кому нужно, так что вскорости двое подходящих людей находили друг друга и охотно обменивались своим товаром. Старик произносил ужасное слово «товар», жутковато причмокивая толстыми губами, ибо он гордился своим бизнесом, и разные виды зла для него были оборотоспособным добром.

За десять минут я узнал от него очень многое о человеческой природе – больше, чем за всю свою жизнь от кого-либо другого; так, он открыл мне, что собственное несчастье представляется человеку самым худшим из всех мыслимых и что оно так расшатывает людской разум, что в этой мрачной конторе клиенты всегда ищут крайностей. Одна бездетная женщина обменялась с полусумасшедшей нищенкой, народившей целую дюжину. А однажды какой-то человек обменял мудрость на дурь.

– Зачем же он это сделал? – удивился я.

– Меня это не касается, – отвечал старик в своей тягучей, равнодушной манере.

Он ведь просто взимал с каждого по двадцать франков и скреплял сделку в задней комнатушке, выходившей в зал, в котором его клиенты занимались куплей-продажей. Как я понял, человек, расставшийся с мудростью, вышел из конторы пританцовывая, со счастливой, пусть и дурашливой, улыбкой от уха до уха, а второй удалился степенно, с видом озабоченным и весьма глубокомысленным. По-видимому, клиенты почти всегда обменивались бедствиями прямо противоположными.

Но в разговорах с этим тучным стариканом меня больше всего озадачило то, что озадачивает и по сей день: никто из тех, кто однажды совершил обмен в этой конторе, обратно не возвращался; клиент мог приходить снова и снова изо дня в день на протяжении многих недель, но, раз заключив сделку, больше уже не появлялся: так рассказал мне старик, но, когда я спросил почему, он лишь пробормотал в ответ, что не знает.