Только для того, чтобы разгадать эту загадку и ни для чего другого, я решил, что сам рано или поздно заключу-таки сделку в задней комнатушке этой загадочной конторы. Я надумал обменять какое-нибудь совсем пустячное зло на неприятность столь же мелкую, почти ничего тем самым не выгадав, – чтобы, так сказать, не дать Судьбе никакой зацепки, потому что к такого рода торговле относился с величайшим недоверием. Я ведь хорошо знал, что никому еще не удавалось остаться в выигрыше за счет вмешательства потусторонних сил, и чем более чудесным кажется обретенное преимущество, тем крепче и надежнее вцепляются в свою жертву боги либо ведьмы. Через несколько дней мне предстояло возвращаться в Англию, и я уже начинал опасаться морской болезни: этот страх морской болезни – не саму болезнь, но просто страх перед нею, – я и решил обменять на какую-нибудь столь же незначительную неприятность. Я понятия не имел, с кем мне предстоит иметь дело и кто в действительности стоит во главе фирмы (в магазинах никогда этого не знаешь!), но посчитал, что ни иудей, ни дьявол на такой пустяковой трансакции много не заработают.

Я сказал старику о своем замысле; он презрительно фыркнул, услышав о товаре столь ничтожном, и попытался уговорить меня на сделку не в пример более темную, но я крепко стоял на своем. Тогда конторщик принялся хвастливо рассказывать байки о большом бизнесе и о крупных контрактах, которые проходили через его руки. Так, однажды в контору прибежал человек в надежде обменять смерть – он случайно принял яд, и жить ему оставалось двенадцать часов. Зловещий старикан сумел обслужить и его. Один из клиентов как раз хотел обменять нужный товар.

– Что же он отдал в обмен на смерть? – полюбопытствовал я.

– Жизнь, – отвечал жуткий старик, хихикнув себе под нос.

– Видать, жизнь его была просто ужасна, – предположил я.

– Это не мое дело, – заявил владелец конторы, лениво позвякивая двадцатифранковыми монетами в кармане.

На протяжении последующих нескольких дней я приходил в контору и наблюдал, как из рук в руки переходят престранные товары; слышал, как по углам загадочно перешептываются клиенты, разбившись попарно, и наконец встают и идут в заднюю комнатушку, а следом поспешает старик – дабы скрепить сделку.

В течение недели я дважды в день платил по двадцать франков и наблюдал жизнь со всеми ее великими и малыми нуждами: утром и вечером она раскрывалось передо мною во всем своем удивительном многообразии.

Но вот однажды мне повстречался респектабельный джентльмен с совсем мелкой надобностью: похоже, у него была ровно та неприятность, которая мне бы отлично подошла. Он вечно боялся, что лифт оборвется. А я слишком хорошо знал гидравлику, чтобы паниковать по такому вздорному поводу; при этом я отлично сознавал, что излечивать этот его нелепый страх – не моя забота. Нескольких слов хватило, чтобы убедить его: моя неприятность отлично ему подходит – он ведь никогда не покидал континента, а я, с другой стороны, при необходимости всегда мог воспользоваться лестницей; вдобавок в тот момент мне, как, должно быть, очень многим в той конторе, казалось, что страх настолько смехотворный никогда не причинит мне неудобств. И однако ж, порою он оборачивается сущим проклятием моей жизни. Когда мы оба расписались на пергаменте в задней комнатушке, кишащей пауками, и старик в свой черед скрепил договор своей подписью (за что каждый из нас заплатил ему по пятьдесят франков), я вернулся в гостиницу – и увидел на цокольном этаже это смертельно опасное устройство. Меня спросили, поеду ли я на лифте; в силу привычки я решил рискнуть – и всю дорогу не дышал и стискивал кулаки. Ничто не заставит меня повторить этот кошмарный подъем снова. Да я скорее полечу к себе в номер на воздушном шаре. А почему? Да ведь если с воздушным шаром что-то случится, у вас еще есть шанс: лопнув, шар превратится в подобие парашюта или зацепится за дерево, да мало ли что! – но если лифт оборвется и рухнет в шахту, вам крышка. Что до морской болезни – мне она больше не грозит. Не могу объяснить почему – просто знаю, и все.