– Наверху! – с трудом выдохнул бывший король. – Нам нельзя подниматься наверх.

И тут, по-моему, я допустил оплошность. Я попытался оправдаться, не слишком хорошо представляя, как это сделать.

– Понимаю, – пробормотал я, – членам клуба не разрешается брать наверх гостей.

– Членам клуба? – переспросил он меня. – Но мы не члены клуба! – В его голосе звучало столько укоризны, что я ничего более не прибавил, просто вопросительно на него глядел, возможно, мои губы шевелились, возможно, я даже произнес: «Так кто же вы?» – ибо был крайне изумлен.

– Мы официанты, – проговорил он.

Этого я знать никак не мог, но, так как мое заблуждение было искренним, стыдиться мне было нечего, роскошь стола сама по себе исключала подобное предположение.

– А кто же тогда члены клуба? – задал я вопрос.

Воцарилась глубокая тишина, на лицах присутствующих застыл благоговейный ужас, и вдруг мне в голову пришла дикая, нелепая мысль, фантастическая и ужасная.

– Они тоже изгнанники? – спросил я, схватив короля Эритиварии за руку и понизив голос.

Дважды взглянув мне в лицо, мой собеседник дважды торжественно кивнул. Я в крайней спешке, едва простившись с лакеями-королями, покинул этот клуб, чтобы больше сюда не возвращаться; когда я выходил из дверей, огромное окно на самом верху распахнулось, и вырвавшаяся оттуда молния убила собаку.

Три адских анекдота

Три адских анекдота

Вот какую историю рассказал мне унылый путник на пустынной хайлендской[50] дороге одним осенним вечером, когда в преддверии зимы трубили олени-рогачи.

Навевающие печаль сумерки, уже совсем почерневшие горы, неизбывная тоска оленьего рева, сиротливое, скорбное лицо незнакомца – все это казалось частью какой-то трагической пьесы, поставленной в этой долине отверженным богом: прегорестной пьесы, в которой холмы выступали декорациями, а одинокий путник – единственным актером.

Мы уже давно заметили друг друга посреди этой безлюдной глухомани, и расстояние между нами неуклонно сокращалось. Наконец мы сошлись, и он заговорил.

– Я расскажу вам кое-что такое, от чего вы умрете со смеху. Я не в силах больше держать этот анекдот в себе. Но сперва я должен вам поведать, как он мне достался.

Я не стану пересказывать эту историю его словами, со всеми страдальческими восклицаниями и драматизмом исступленных самобичеваний: мне бы не хотелось без лишней необходимости погружать своих читателей в атмосферу печали, что пронизывала все его речи и словно бы следовала за ним по пятам, куда бы он ни направился.

Я так понял, он был членом некоего вест-эндского клуба – вполне респектабельного, но отнюдь не фешенебельного, вероятно, где-то в Сити: в нем состояли страховые агенты, занимающиеся главным образом страхованием от пожаров, но также и страхованием жизни и автомобилей; словом, это был клуб коммивояжеров. Однажды вечером несколько членов клуба, доиграв очередную партию и ненадолго позабыв про энциклопедии и универсальные шины, принялись громко разглагольствовать за карточным столом о своих личных добродетелях, и какой-то коротышка с вощеными усами, который терпеть не мог вкус вина, соловьем разливался о своем воздержании. А тот, кто теперь рассказывал мне свою прискорбную повесть, чуть наклонился над зеленым сукном, и выдвинулся в свет двух оплывающих свечей, и, раззадоренный чужим бахвальством, поведал, вне всякого сомнения чуть смущенно, о своем собственном целомудрии. В его глазах-де все женщины были уродинами.