– Да, – наконец начал Нассонов, – никогда бы в жизни не подумал, что такая чушь может иметь такие далеко идущие последствия.

– А можно без прелюдий? Не девочки, чай.

– Ну, подожди, Станислав, и закрой, пожалуйста, дверь, – попросил Гуров. – Аслан, если вы готовы, то прошу по порядку и без лирических отступлений.

В простенькой истории, рассказанной Нассоновым, присутствовало все необходимое для подросткового триллера в стиле «Республики ШКИД»: подлые старшие товарищи, толкнувшие ушастого отличника на взятие ларька с лепешками, случайно включенная сигналка, сердечный приступ старушки, узревшей малолетку с топором и руками в чем-то красном, драматически появившийся участковый.

Не было ясно только одно, о чем немедленно спросил Крячко:

– Великолепно. Почему вы не пошли подстрекателями?

– Потому что ни при чем мы были, – угрюмо ответил Нассонов.

– Почему? Ты же говоришь…

– Потому что протокол составлял участковый, который нас с Рустамом тренировал. Тренер наш, по самбо. Выгораживал он нас.

– Фамилию, имя назвать можешь? Жив? Подтвердит твои слова?

– Жив. А вот подтвердит или нет, не знаю.

– Ты скажи, мы сами разберемся, – пообещал Крячко.

– Федор Тугуз.

– Очаровательно, – пробормотал Гуров. – Ну вы, блин, даете.

– Что, знакомый? – спросил друга Крячко.

– Все они мне уже знакомы лучше братьев родных. Надоели до смерти. Слушайте, Аслан, – зло сказал сыщик, – а с чего вы все вообще ко мне вяжетесь? Вы же все один другого хуже, по вам всем – слышите, по всем вам! – тюряга плачет. Один другого краше, такие благородные все, аж пробы ставить негде. Назовите хотя бы один резон в пользу того, чтобы я прямо сейчас не вышвырнул бы вас за дверь? Филькина грамота с моей ставкой?

– Нет таких резонов, Лев Иванович, – тихо ответил Нассонов. – Конечно, нет. И поправить ничего нельзя. Рустам всю жизнь пытался исправить то, что исправить нельзя, а я… ну там видно будет. И я бы хотел у него прощения попросить, у Рустама. Они ж с Алташкой из-за меня разбежались… был грех. Вот такое я дерьмо. Как-то привык: попросил прощения – и все, как будто не было ничего. А ведь в детстве еще в книжке читал про фашиста – начальника концлагеря, который, умирая от рака, позвал к себе раввина и принялся просить прощения за то, что погубил столько его собратьев. А тот сказал, что, конечно, простит, без проблем, от чистого сердца – но только за себя, а за погибших никак простить не сможет, даже если бы хотел. Я тогда еще подумал: глупый нацист, грохнул бы до кучи этого умника – что ему, сказать «прощаю» в падлу? А теперь вот понимаю, какое это слово сильное, особенно когда сказать уже некому. Ладно. Пойду уж.