Кабуо вытравил сеть в направлении с севера на юг, отходя с включенным двигателем на самой малой скорости, двигаясь самым что ни на есть «слепым» курсом. Казалось, фарватер остался с северной стороны, хотя он не был уверен. Текущая на восток отливная вода будет поддерживать сеть в натянутом состоянии, но только в том случае, если сеть поставлена правильно. Ошибись он хотя бы в четверть румба, придется всю ночь буксировать, чтобы она не свернулась. Но в густом тумане невозможно было определить, удачно легла сеть или нет; Кабуо не видел ближайших двадцати поплавков и каждый час водил по сети прожектором. С бака, где находилась рубка со штурвалом, за которым он и стоял, поверхность воды просматривалась не дальше пяти ярдов. «Островитянин» рассекал носом туман, как бы вспарывая его. Густота была такой, что Кабуо всерьез задумался, не отправиться ли к мысу Эллиот, пока не поздно. Судя по всему, он расставил сеть как раз в фарватере, на пути судов, идущих в Сиэтл. К тому же кто-нибудь может двинуться в южном направлении; оставалось только надеяться, что он не напорется на сеть. В таком тумане ничего не стоит просмотреть лампочку, висящую на конце сети. А когда затянешь чужую сеть гребным винтом, будет уже не до лова. Да, в такой туман всякое может случиться.

На корме сеть наконец отмоталась и перевалилась через клюзы в воду – все триста морских саженей. Кабуо подошел и направил струю в шпигаты, вымывая всякий мусор. Потом заглушил двигатель и встал на крышку трюма, спиной к рубке, вслушиваясь, не раздастся ли гудок проходящего мимо грузового судна. Но не было слышно ничего, только легкий плеск воды да отдаленный сигнал с маяка. Течение мягко относило его на восток, как он и предполагал. Вытравив сеть, Кабуо даже приободрился. Хотя у него по-прежнему не было уверенности в том, что он не находится в фарватере, Кабуо теперь знал, что его относит на запад с той же скоростью, что и рыбаков вокруг. Кабуо представил себе, как тридцать, а то и больше шхун находятся где-то поблизости, невидимые, как их медленно относит в этом густом тумане с той же скоростью, что и его шхуну, на одном расстоянии друг от друга. Кабуо зашел в рубку и включил мачтовые огни – красный над белым, – означавшие, что идет лов. Хотя пользы от них он не ждал, все же включил для успокоения совести. Теперь оставалось только набраться терпения и ждать.

Кабуо принес в кубрик термос, сел на планшир по левому борту и, отпивая чай, тревожно вслушивался в туман. С южной стороны кто-то шел на холостом ходу, разматывая сеть; судно буквально ползло. Временами из радио раздавалось чуть слышное потрескивание. В остальном же было тихо. Кабуо отпивал чай и ждал, когда пойдет лосось. Он, как и раньше, представлял их в движении, стремительно плывущих к родной воде, в которой заключалось их прошлое и будущее, их дети и дети их детей, а еще смерть. Когда Кабуо поднимал сеть и видел застрявших жабрами рыб, в их молчании ему чудилась отчаянная устремленность домой. И его, рыбака, который все переживает молча, в себе, это трогало. Широкие серебристые бока рыб приблизят его мечту; Кабуо преисполнялся к рыбинам чувством благодарности и одновременно жалости. Было что-то ужасное в стене из невидимых ячеек, поставленной им, чтобы задушить рыб, которых инстинкт гнал вперед, не давая свернуть с пути. Кабуо представил, как они, ничего не понимая, врезаются в смертоносную сеть, погибая, когда до конца стремительного путешествия остаются считаные дни. Иногда Кабуо выбирал из сети очень сильную рыбину – она так неистово билась на транце, что древесина под ней издавала легкий треск. Вместе с остальными рыбина попадала в трюм, где потом и умирала.