– У меня есть основания так думать. Или вы забыли, как несколько лет назад правительство перестало нам доверять и выслало с острова?

– Это так, – ответил Нельс, – но ведь…

– Мы же хитры и коварны, – продолжал Кабуо. – Вы ведь не станете верить япошке, так? Наш остров переполнен эмоциями, мистер Гудмундсон, люди редко выговариваются, держат все в себе. Они не покупают клубнику с наших ферм, не хотят вести с нами дела. Помните, прошлым летом побили все стекла в теплице Сумида? А теперь этот рыбак, которого все так уважали, найден мертвым в собственной сети. Все, конечно же, решат, что его укокошил япошка. И потребуют для меня виселицы, на правду им плевать.

– Существует закон, – возразил Нельс, – который одинаков для всех. У тебя есть право на справедливый суд.

– Существуют люди, – ответил Кабуо, – которые ненавидят меня. Они ненавидят любого, кто похож на тех, с кем они воевали. Вот почему я здесь.

– Расскажи правду, – убеждал его Нельс. – Расскажи, пока еще не поздно.

Кабуо вытянулся на койке, заложив руки за голову. И вздохнул.

– Правду… – повторил он. – Правда – штука непростая.

– И все равно, – настаивал Нельс. – Что-то произошло на самом деле, а чего-то не было. Вот и поговорим.

Для Кабуо это было все равно что яркий сон, тихий и спокойный, застывший в тумане. Лежа в темной камере, он часто думал о нем, и мельчайшие детали вырастали до огромных размеров, а каждое слово отчетливо звучало в ушах.

В тот самый вечер он поднялся на «Островитянина» и проверил масло в двигателе. По-быстрому смазав привод вьюшки сетевого барабана, Кабуо отчалил уже в сумерках и направился к Судоходному каналу. Поговорив с Ларсом Хансеном и Яном Сёренсеном, он узнал, что вот уже два дня подряд там снимают большие уловы. Поэтому, положившись на сведения рыбаков, отправился туда. Ларе и Ян рассказывали, что кижуч там ходит огромными косяками, особенно во время прилива. При отливе рыба тоже есть, но ее гораздо меньше. Кабуо надеялся, что, если никто не встанет поблизости, во время прилива удастся вытащить сотни две, а то и больше, а на отливе еще сотню, если повезет. А везение ему не помешает. Прошлой ночью у мыса Эллиот улов был совсем никакой. Поначалу он выловил жалких восемнадцать рыбешек, а потом в темноте поставил сеть рядом с огромным комом бурых водорослей. Шхуну отнесло прямо на водоросли, и Кабуо битых четыре часа выпутывал сеть, опасаясь порвать ее. На этот раз он решил быть осмотрительнее. И удача ему совсем не помешает.

В голубоватом свете сумерек Кабуо вышел из гавани и сделал поворот. Он стоял у штурвала и хорошо видел остров: мягкую зелень кедров, высокие, крутые холмы, длинные полосы низко стелющегося тумана на пляжах, волны с пенистыми гребнями, накатывающие на прибрежную полосу. За островом уже взошел узкий серпик луны и теперь висел как раз над высоким обрывом мыса Ялика – бледный и неясный, такой же воздушный и прозрачный, как клочки облаков, тенью проносившихся по небу. Кабуо включил радиосвязь и глянул на барометр; барометр все еще показывал «ясно». И это несмотря на то, что сообщали о холодном, шквалистом ветре с мокрым снегом, идущем с севера, со стороны пролива Джорджия. Кабуо снова глянул вверх и заметил стаю морских птиц – серые силуэты то взмывали высоко, то скользили над самой поверхностью воды, как турпаны. Хотя для турпанов птиц было слишком много, решил Кабуо. И подумал, что, может, это кайры, трудно было разобрать. Далеко огибая Бухтовые скалы, «Островитянин» пошел навстречу ветру со скоростью семь узлов, оставляя за собой бурлящие воды быстрого приливно-отливного течения. Догнав другие шхуны, он пристроился за ними. «Касилоф», «Антарктика» и «Провидение» направлялись туда же; половина всей рыбачьей флотилии двинула к Судоходному каналу. Шхуны растянулись далеко впереди «Островитянина»; в опустившихся сумерках они устремились к промысловым местам, рассекая воду и отваливая по обе стороны широкие серебристые гребни.