– Я не могу вас ни в чём обвинять, но если вы действительно тогда поменяли свои показания, я хочу знать почему. Это может помочь Ивану Елисееву… – она сделала паузу, – остаться в живых.

Николай Петрович принялся смотреть по сторонам, выглядывая официантку. Потом показал ей, что ему нужен счёт. Затем неспешно достал кошелёк, вынул из него кредитную карту, положил перед собой.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я никогда не проходил свидетелем ни по какому делу. Мне жаль, что твоему другу так нелегко приходится. Но я здесь ни при чём.

Когда он ушёл, Лиля некоторое время сидела неподвижно. Она была уверена, что это ещё не конец истории.

* * *

После краткого разговора с полицейским Елисеевым Артёму стало немного спокойнее. Он повернул с площади Льва Толстого на Большой проспект. В этом районе города он ориентировался хуже, чем в других. По логике градостроительства проспект в итоге должен был вывести его ближе к Неве.

Вспомнилось, как один его приятель делился с ним наблюдениями за своим страхом высоты. Однажды в мужской компании ему пришлось на старой и скрипучей канатной дороге подниматься на Чегет. Путь состоял из четырёх отрезков. Два наверх и два вниз – каждый минут по пятнадцать. Свой дикий страх приятель Артёма перед своими спутниками показать стыдился. Ехал и сживался с ощущением непрестанного ужаса. И вот на четвёртом отрезке вдруг ощутил, что ужас отступил. Страх перестрашился – так тогда охарактеризовал приятель своё исцеление. Похоже, что-то сходное случилось и с Артёмом. Страх перестрашился.

Он размышлял, что, если Елисеев предлагает встретиться, значит, у него что-то есть. По всей видимости, Венька действительно погиб не своей смертью, иначе Елисеев ограничился бы разговором по телефону.

Голос полицейского звучал так, что ему хотелось доверять.

Завтра утром Артём покинет Санкт-Петербург, город, не давший ему в этот раз ничего конкретного, ни одной подсказки, ни одного выхода, но что-то бесповоротно в нём изменивший.

Большой проспект всё никак не кончался. Чем дальше он шёл, тем разительнее дома отличались друг от друга. Город временами словно терял свою цельность, признавался, что пережил многое, и следы пережитого всё труднее скрывать.

Когда он упёрся в набережную, уже почти совсем стемнело. Он перебрался через мост и двинулся вдоль парапета, поражаясь, сколь помпезны, загадочны и величественны здания в этой части Васильевского. Они напоминали молчаливых правителей, которым не нужно слов, чтоб их слушались. Неожиданно он представил себе, что гуляет тут с Майей. Её наверняка впечатлит эта странная, холодная, продувная красота.