Он мрачно покачал головой.

– Видал я пьяниц, / В забаве этой более лихих.

Он шагнул спиной вперед к лестнице.

– Джеймс! – Я снова потянулся к его руке, но он двигался стремительнее.

Одной рукой он сбил с ближайшей полки пару свечей. Я выругался и отпрыгнул.

– Огни, огни! – выкрикнул он. – И потому простимся.

Он бросился к лестнице и исчез. Я еще раз выругался, затоптал свечи. Уголок факсимильного издания фолио на нижней полке успел загореться. Я выдернул его из-под других книг и сбил огонь углом ковра. Когда он погас, я сел на пятки, вытер рукавом лоб, покрывшийся испариной, несмотря на холодный мартовский воздух, который дул в окно.

– Какого черта. Какого черта, – бормотал я, поднимаясь на ноги; они тряслись.

Я подошел к окну, закрыл его, запер, потом повернулся и посмотрел на бутылку водки, стоявшую на столе. Пуста на две трети. Конечно, сколько-то выпили Мередит, и Рен, и Филиппа, но они были в целом трезвы. Джеймс не питал пристрастия к выпивке. Его тошнило после вечеринки в честь «Цезаря», но – но что? Он и половины этого тогда не выпил.

Его бессвязные слова эхом отдавались в комнате. Актерский бред, сказал я себе. Метод, затронутый безумием. Смысла в нем нет. Я поднес бутылку к губам. Водка обожгла мне язык, но я выпил ее одним противным глотком. В горле собралась водянистая слюна, как будто меня самого сейчас стошнит.

Я торопливо задул свечи, потом, сжимая в руке бутылку, пошел вниз; я твердо решил найти Джеймса. Выведу его на воздух взбодриться, и буду там держать, пока он не протрезвеет настолько, чтобы в его словах появился смысл.

У подножья лестницы я едва не врезался в Филиппу.

– Я как раз собиралась наверх за водкой, – сказала она. – Господи, ты что, в одного все это выпил?

Я покачал головой:

– Джеймс. Где он?

– Боже, я не знаю. Вышел через кухню с минуту назад.

– Ясно, – сказал я.