– Ты дурак, Оливер, – сказала она.

С этим я спорить не мог.

Они иногда возвращались. Просто поболтать. Рассказать мне, что происходит в Деллакере. Сообщить, когда о случившемся узнали мои родные. Филиппа оказалась единственной, кому хватило смелости поговорить с моей матерью по телефону. Мне самому смелости не хватало. Ни отец, ни Кэролайн со мной не связывались, но я и не ждал. Однажды утром Колборн обнаружил возле участка Лею, она плакала и кидалась в стену камнями. (Она сбежала из Огайо под покровом ночи, как когда-то я.) Он привел ее ко мне, повидаться, но она не стала говорить. Просто сидела на скамье, глядя на меня и до крови кусая нижнюю губу. Я весь день извинялся, все без толку, а вечером Колборн посадил ее на автобус до дома. Уолтон, заверил он меня, позвонил моим родителям и сообщил, где она.

Мередит я до суда не видел, слышал о ней только от Александра и Филиппы, а еще от адвоката. Наверное, мне отчаянно хотелось все ей объяснить, но что бы я сказал? Ответ она уже получила – на последний вопрос, который мне задала. Но я часто о ней думал. Чаще, чем о Фредерике, Гвендолин, Колине или декане Холиншеде. О Рен я думать не мог совсем. Конечно, единственным, кого я на самом деле хотел видеть, был Джеймс.

Он пришел в середине первой недели моего задержания. Я ждал его раньше, но, согласно Александру, это был первый день, когда он вообще смог собрать себя с пола.

Когда он пришел, я спал, лежа на спине на своей узкой койке, в оцепенении, которое так и не прошло с антракта «Лира». Я почувствовал что-то снаружи и медленно сел. Джеймс сидел на полу перед решеткой, бледный и какой-то невещественный, словно его сшили из обрывков света, памяти и иллюзий, как лоскутную куклу.

Я соскользнул с койки – внезапно, неожиданно ослабев – и сел к нему лицом.

– Я не могу тебе это позволить, – сказал он. – Я не приходил, потому что не знал, что делать.

– Нет, – быстро ответил я.

Я ведь сыграл свою роль, правда? Я пошел за Мередит наверх, не подумав, что может случиться, когда Ричард узнает. Я убедил Джеймса оставить Ричарда в воде, когда никому другому это не удавалось. Я совершил свою долю трагических ошибок, и я не желал оправдания.

– Пожалуйста, Джеймс, – сказал я. – Не ломай то, что я сделал.

Его голос прозвучал садняще и болезненно.

– Оливер, я не понимаю, – сказал он. – Почему?

– Ты знаешь почему.

С притворством я покончил.

(Не думаю, что он меня простил. После моего заключения он поначалу часто меня навещал. Каждый раз он просил меня позволить ему все исправить. И каждый раз я отказывался. К тому времени я знал, что выживу в тюрьме, тихо ведя обратный отсчет дням, пока все мои грехи не будут искуплены. Но его душа была мягче и сидела в грехе по рукоять – я не был уверен, что выживет он. Каждый раз мой отказ давался ему все труднее. В последний раз он приезжал шесть лет спустя после моего приговора, я не видел его шесть месяцев. Он выглядел старше, казался больным и истощенным. «Оливер, я тебя умоляю, – сказал он. – Я больше так не могу». Когда я снова отказал, он вытянул мою руку сквозь решетку, поцеловал ее и развернулся к двери. Я спросил, куда он поедет, и он сказал: «В ад. В Дель-Норте. Никуда. Не знаю».)