Суд надо мной был милосердно кратким. Филиппу, Джеймса и Александра таскали на дачу показаний, но Мередит отказывалась сказать хоть слово в мою защиту или наоборот и на каждый вопрос давала один и тот же бессмысленный ответ: «Не помню». Каждый раз, когда я смотрел на нее, моя решимость немножко подавалась. Других родных лиц я избегал. Родителей Рен и Ричарда. Леи и матери, распухших, в пятнах слез, далеких. Когда пришла моя очередь сделать заявление, я зачитал свое письменное признание без эмоций и без прикрас, словно это просто был еще один монолог, который я выучил наизусть. В конце все, казалось, ждали извинений, но мне нечего было им дать. Что я мог сказать? Созданье тьмы я признаю своим[74].

Мы сговорились на убийстве второй степени (с добавленным сроком за препятствование правосудию) прежде, чем присяжные пришли к вердикту. Автобус отвез меня на несколько миль южнее. Я сдал одежду и личные вещи и начал отбывать десятилетний срок в тот же день, когда в Деллекере закончился учебный год.

Лицо Колборна было последним знакомым лицом, которое я увидел.

– Знаешь, еще не поздно, – сказал он. – Если есть другая версия правды и ты захочешь мне ее рассказать.

Я, как ни странно, захотел поблагодарить его за то, что он отказывался мне верить.

– Я сам – человек безупречно честный, – признался я. – Но все же мог бы обвинить себя в таком, что лучше бы мать моя меня не рожала. К чему таким ребятам, как я, ползать между землей и небом? Мы отпетые негодяи, все. Никому из нас не верь[75].

Эпилог

Эпилог

К концу рассказа у меня складывается ощущение, что из меня вытекла вся жизнь, словно я обильно кровоточил последние несколько часов, а не просто говорил.

– Меня не спрашивайте ни о чем, – говорю я Колборну. – Что знаете, то знаете: отныне / Ни слова больше не произнесу[76].

Я отворачиваюсь от окна Башни и, стараясь не смотреть ему в глаза, прохожу мимо него к лестнице. Он следует за мной до библиотеки в уважительной тишине. Филиппа сидит на диване, на коленях у нее открыта «Зимняя сказка». Она поднимает голову, и гаснущий вечерний свет вспыхивает у нее в очках. При виде нее у меня на сердце становится чуть легче.

– Уж скоро утро, – обращается она к Колборну, – и все же вам, должно быть, все поподробнее узнать хотелось[77].