Когда же звуки, летевшие со сцены, наконец смолкли и Тусар замер, с белым, хмурым и осунувшимся лицом, а аплодисменты прозвучали откровенно формально, из вежливости, Фокс наклонился к своему другу и озадаченно прошептал:

– В чем дело? Он что, не ту пьесу сыграл?

В ответ Диего только покачал головой, но Фокс услышал, как сидящая перед ним женщина прошептала своему спутнику:

– Не понимаю. В жизни своей не слышала такого безжизненного исполнения, а я много их слышала. Если так пойдет и дальше, будет преступлением не остановить его…

На сцене Тусар кивнул Доре Моубрей, и они начали следующий номер, который, с точки зрения Фокса, весьма напоминал предыдущий. Однако уже через пару минут ему стало казаться, что небольшие шумы, издаваемые публикой, заметно прибавили в громкости. Фоксу стало неудобно сидеть, захотелось по-другому скрестить ноги, пришлось поменять их положение. Коротышка справа откровенно ерзал в кресле и уронил на пол программку. После завершения пьесы Лало аплодисменты прозвучали еще более скупо. Фокс даже не взглянул на Диего, лишь вновь передвинул ноги, уповая на то, что последний оставшийся до антракта номер – судя по программке, «Обертас» Венявского – будет коротким. Так и оказалось. Столь же коротким были и аплодисменты публики, но Тусар не стал дожидаться их окончания. С бледным, застывшим лицом он постоял секунду, устремив взгляд в пространство перед собой, затем развернулся и твердым шагом покинул сцену. Публика завибрировала, загудела, затрепетала. Дора Моубрей, чье лицо было даже белее, чем у Тусара, выждала минуту на банкетке у рояля, потом вскочила и побежала к двери.

– Пошли отсюда, – бросил Диего, наклоняясь за пальто и шляпой.

Фокс взял свою верхнюю одежду и последовал за другом в проход между рядами.

– Мне нужно выпить, – оказавшись в фойе, проворчал Диего и, когда Фокс согласно кивнул, вышел на улицу и направился к бару.

Неспешно потягивая хайбол, Фокс наблюдал за тем, как испанец опрокидывает в себя один за другим два двойных скотча, и по выражению его лица решил, что к беседе тот не расположен. Да и сам Фокс чувствовал некоторую неловкость и не знал, что сказать. Год назад, уступив просьбе Диего, он пожертвовал две тысячи долларов на покупку скрипки для юного виртуоза, который, по словам того же Диего, был или обещал стать новым Сарасате. И вот сегодня Фокса пригласили на концерт, чтобы он смог своими глазами увидеть триумф, в подготовку которого и сам внес некоторый вклад. И теперь Фокс не просто испытывал смущение, а был отчасти раздражен. Он не хотел здесь появляться. Он ничего не смыслил в музыке. И Фоксу не нравилось возникшее у него ощущение, будто он хитростью купил право примазаться к чужому триумфу. Сохраняя молчание, он продолжал потягивать хайбол, пока его спутник, хмурясь, оглядывал ряды бутылок на полках за барной стойкой.