– Может быть… Ему даже не нужно было выжидать, покуда она начнет подозревать недоброе. Он мог решить все одним ходом. «Вы дурная женщина и дурная мать; я отправляю вас в монастырь, дабы спасти ваших детей от скверны вашего присутствия».

– Да, вы правы. Что до остальных англичан, то он был в безопасности. После счастливой мысли обвинить сторонников Ричарда в «измене» никто не смел и голову высунуть и уж тем более любопытствовать о судьбе принцев. Где гарантия, что Генрих не обвинит их в чем-нибудь задним числом, чтобы отправить в заточение и прибрать к рукам их поместья? Нет, то было неподходящее время проявлять излишнее любопытство.

– Притом, что мальчики находились в Тауэре, вы это имеете в виду?

– Да, притом что мальчики жили в Тауэре, под надзором людей Генриха. О Генрихе не скажешь, что он обладал терпимостью Ричарда. Он и мысли не допускал о возможности союза Йорков и Ланкастеров. В Тауэре, конечно же, были только люди Генриха.

– Похоже, вы правы. Знаете ли вы, что Генрих был первым английским королем, который завел личную охрану?.. Вот бы узнать, чтó он рассказывал жене о ее братьях?

– В самом деле. Возможно даже, что он говорил ей правду.

– Генрих?! Никогда! Что вы, мистер Грант, Генриху стоило бы душевной борьбы признать, что дважды два четыре. Уверяю вас, он был сущим крабом: к любой цели всегда подбирался бочком.

– А вдруг он был садист? Ведь Елизавета ничего не могла поделать, даже если бы захотела. Впрочем, вряд ли она хотела. Она только что произвела на свет наследника английского престола и была готова дать жизнь второму. У нее просто не было свободного времени на серьезные интриги, особенно такие, которые могли закончиться для нее плачевно.

– Нет, Генрих не был садистом, – печально произнес молодой Кэррэдайн, словно сожалея, что приходится признать отсутствие у Генриха хотя бы этого порока. – Скорее наоборот. Он вовсе не получал удовольствия от убийства. Он должен был привыкнуть к мысли об убийстве, облачить его в законное одеяние. Если вы считаете, что Генрих наслаждался, в постели описывая Елизавете, что сотворил с ее братьями, то вы заблуждаетесь…

– Возможно, – согласился Грант и примолк, продолжая размышлять о Генрихе. – Сейчас я подбирал для Генриха подходящее определение, – проговорил он наконец. – Ничтожный. Да, да. Он был ничтожеством. Все его поступки – поступки ничтожества.

– Точно. И даже волосы у него были тоненькие и редкие.

– Я не имел в виду его внешность.

– Знаю.

– Пожалуй, все, что он делал, оказывалось жалким. Если поразмыслить, «вилка Мортона» – самый убогий способ получать доход. Но дело не только в его скаредности. Все в нем убого, правда?