Грант приколол блесну к календарю у себя на письменном столе, чтобы ее шотландская ортодоксальность заставляла его все время улыбаться, а теплая привязанность маленького кузена грела бы его душу, и облачился наконец в пижаму и халат. Существовало все же одно утешение в том, что он в городе, вместо того чтобы еще пребывать в деревне, и это была возможность надеть халат и положить ноги на каминную решетку, при этом будучи совершенно уверенным, что никакой телефонный звонок из Уайтхолла, 1212, не потревожит твой покой. Он удобно устроился, задрав ноги, но не прошло и двадцати минут, как последовал звонок из Уайтхолла, 1212. Это был Картрайт.

– Я понял так, что вы сказали, что поставили на Чутье? – спросил он.

– Да. А что?

– Я ничего об этом не знаю, но сдается мне, что ваша лошадка выиграла, – заявил Картрайт. А потом добавил шелковистым и гладким, как у радиотети, голосом: – Спокойной ночи, сэр.

И повесил трубку.

– Эй! – крикнул Грант и несколько раз стукнул по рычагу. – Эй!

Но Картрайт уже отсоединился, и бесполезно было пытаться связаться с ним снова сегодня вечером. Это дружеское поддразнивание было напоминанием Картрайта о себе, мздой, которую он брал за то, что делал иногда кое-какую дополнительную работу.

Грант вернулся к своему Раньону[77], но не мог больше сосредоточить внимание на действиях его персонажа, этого строгого законника судьи Генри Дж. Блэка. Черт бы побрал Картрайта и его шуточки. Теперь ему придется первым долгом отправиться утром в Ярд.

Однако утром он даже и не вспомнил о Картрайте.

В восемь утра Картрайт стал одним из необъятного океана эпизодов, которые, оставаясь незамеченными, переносят нас из одного дня в другой, как массы планктона.

Утро началось, как обычно, с позвякивания посуды и голоса миссис Тинкер, ставившей на стол поднос с утренним чаем. Это была своего рода подготовка к четырем минутам, в течение которых Грант позволял себе лежать, еще не окончательно проснувшись, и ждать, пока чай немного остынет, так что голос миссис Тинкер достигал его слуха, как бы пройдя по длинному туннелю, который вел к жизни и дневному свету, но можно было еще немного подождать и не входить в него.

– Вы только послушайте, – говорил голос миссис Тинкер, адресуя это замечание монотонному шуму дождя. – Чистое наказание, льет как из ведра, небеса разверзлись. Ну прямо Ниагара. Вроде бы они там нашли Шангри-Ла. Я бы и сама в такое-то утро не отказалась оказаться в Шангри-Ла.

В полуспящем мозгу Гранта это слово колыхнулось как водоросль в тихой воде. Шангри-Ла. Очень усыпляюще. Очень одурманивающе. Какой-то город из кинофильма. Из романа. Какой-то нетронутый рай. Отгороженный от мира.