Ему ответили, что мадемуазель Эрнемон вызвали в Париж телеграммой от бабушки.

– Ладно, – сказал он, – но госпожу Кессельбах можно увидеть?

– Мадам удалилась сразу после ужина. Должно быть, она спит.

– Нет, я заметил свет в ее будуаре. Она примет меня.

Впрочем, он не стал дожидаться ответа госпожи Кессельбах. В будуар он вошел почти сразу вслед за служанкой и, отослав ее, обратился к Долорес:

– Мне нужно поговорить с вами, мадам, это срочно… извините меня… Признаю, что мой поступок может показаться вам неуместным… Но вы поймете, я в этом уверен…

Он был крайне возбужден и, похоже, не расположен откладывать объяснение, тем более что на входе ему послышался какой-то шум.

Однако Долорес была одна. Она лежала и усталым голосом сказала ему:

– Быть может, мы могли бы… завтра…

Он не ответил, внезапно пораженный запахом, который удивил его в женском будуаре, запахом табака. И сразу же у него появилось предчувствие, даже уверенность, что там находился какой-то мужчина в тот самый момент, когда сам он входил, и что мужчина все еще находится здесь, где-то спрятавшись… Пьер Ледюк? Нет, Пьер Ледюк не курил. Тогда кто же?

Долорес прошептала:

– Прошу вас, покончим с этим.

– Да, да, но прежде… не могли бы вы сказать мне?..

Он умолк. К чему спрашивать ее? Если тут действительно прятался какой-то мужчина, разве она выдаст его?

Тогда он решился и, пытаясь преодолеть угнетавшее его опасливое смущение от ощущения чужого присутствия, произнес тихонько, так, чтобы услышала только Долорес:

– Послушайте, я узнал одну вещь… которой я не понимаю… и которая глубоко волнует меня. Необходимо ответить мне, Долорес.

Он произнес это имя с величайшей нежностью, словно пытаясь повлиять на нее дружелюбием и лаской своего голоса.

– Что это за вещь? – спросила она.

– В регистрационной книге гражданского состояния Вельденца значатся три имени, это имена последних потомков семьи Мальреш, обосновавшейся в Германии…

– Да, вы мне об этом рассказывали…