Эйра опустилась на стул. Стол для собраний был широким как море. Кто-то оставил на нем недопитые бутылки с газировкой.

– Мне жаль, – сказал Август. – Я ведь даже не знал, что у тебя есть брат.

Потому что я этого не говорила, подумала Эйра, потому что это необязательно знать.

Всю ночь она не сомкнула глаз, думая, что он мертв. Врезался где-нибудь в скалу, где угодно – весь Одален был усеян скалами, об которые можно разбиться. Или прыгнул с моста на Высоком берегу, или газанул с причала и теперь лежит в переполненной водой машине на глубине тридцати метров, а вокруг плавают рыбки.

Такие вот фантазии.

Нет, о том, что Магнус не станет накладывать на себя руки, она тоже думала. Что он нежно любит своих детей, своих замечательных мальчиков, хоть и был никудышным для них отцом. Глупость какая. Как будто те, кто лишает себя жизни, не любят своих детей. Любят, и еще как! Просто в тот момент они об этом не думают.

Но он был жив.

Ее брат всю ночь просидел под арестом в окружном центре, а она только сейчас об этом узнала. Магнус, который терпеть не мог, когда его запирали. Который тут же удирал, едва какая-нибудь баба пыталась привязать его к себе.

Эйра вспомнила про его нынешнюю пассию из Нордингро и набила ей сообщение о том, что она знает, где находится Магнус, но не может сейчас говорить.

Ее вдруг осенило, что от того места, где брата остановила дорожная полиция, всего пара миль до дома этой женщины, но при этом он отсутствовал почти двое суток.

– Магнус сказал, где он был?

– Не знаю, – ответил Август. – Он ехал с юга. Сказал, что хочет домой, что он не собирается оставаться в этом проклятом Хэрнёсанде.

– Домой? Куда домой?

– Не знаю.

– А еще он что-нибудь сказал?

– Называл нас фашистскими ублюдками, ну и прочее в том же духе. А еще требовал, чтобы ему дали поговорить с сестрой, потому что «она настоящая полицейская, а не такая идиотка, как вы».

Эйре пришлось рассмеяться.

– Да, мой брат – он такой.

А потом ей пришлось заплакать. Неуклюжая рука на затылке. Август притянул ее к себе. От него пахло антисептиком и мылом, у него были мягкие ладони, без мозолей и утолщений.

– Слушай, – начал было он.