– Дорогая, – обратилась к Эмили бабушка. – Ты еще слишком юна для ребенка.

Эмили рассмеялась.

– Это точно.

Бабушка посмотрела на нее с недоумением, но тоже рассмеялась.

Эстер прижалась губами к макушке Эмили.

– Ладно. Пойду приготовлю ужин. Твой отец скоро вернется из клуба.

Эмили наблюдала, как мать ходит по кухне. Технически Эстер не готовила ужин. Она просто подогревала то, что уже приготовил их повар, очень ценивший кухню Мэриленда. Тарталетки с крабами. Вареная кукуруза. Паштет из мидий и устриц. Клюквенный соус. Зеленая фасоль с томатами. Запеченная ветчина.

Ветчина была самым ярким свидетельством изменений в их жизни. Обычно Эмили отталкивал вид жирного розового мяса, томящегося в собственном соку. Его форма слишком напоминала настоящую свинью. Кусок ветчины, который Эстер достала из холодильника сейчас, был совсем небольшим и напоминал скорее буханку хлеба. И все-таки его было достаточно, чтобы накормить четырех человек.

Никто не сказал бы это вслух, но в отмене праздника была виновата Эмили.

У ее первородного греха были далеко идущие последствия, выходящие за рамки сокращенного списка гостей на вечеринке. Назначение Эстер на место судьи висело на волоске. Она постоянно была на телефоне, договаривалась о бесконечных встречах в Вашингтоне и из кожи вон лезла, чтобы доказать, что она все еще достойна пожизненного назначения. Давление было огромным, хотя ее мать никогда не говорила об этом прямо. Каждый вечер они с Франклином вели напряженные разговоры, которые всегда прерывались, едва Эмили входила в комнату. По ночам она слышала их приглушенные голоса за стеной спальни, когда Франклин вышагивал по скрипучему полу, а Эстер сидела за своим столом и выстраивала стратегию.

Последняя неделя прошла особенно плохо. Эмили прочитала в «Вашингтон Пост Джорнал» редакторскую колонку, в которой спрашивалось, не пренебрегает ли Эстер Вон своими материнскими обязанностями из-за политических амбиций. Во время завтрака Франклин оставил на столе раскрытую газету, чтобы Эмили могла ее увидеть.

Эмили встала из-за стола. Внезапно на нее снова напала плаксивость. На кухне не нашлось салфеток, так что она высморкалась в бумажное полотенце. Улыбка Эстер показала, что она видела слезы Эмили и что с этим ничего нельзя было поделать.

Эмили спросила ее:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– В холодильнике снаружи заварной пудинг. Не могла бы ты…

– Боже, – Бабушка смотрела на них обеих. – Пожалуй, пойду вздремну в своей комнате.

Эмили видела, что бабушка понятия не имеет, кто стоит напротив нее на кухне. К счастью, бабушка жила в этом доме достаточно долго, и обстановка была ей знакома. Она быстро прошла по коридору, напевая себе под нос «Янки Дудл». Поднимаясь по лестнице, она маршировала в такт.