— Валера, — Петрушин протянул хозяину краба.

— Очень приятно, — прапорщик, отряхнув руки от воды (он споласкивал под краном стаканы), поторопился ответить на рукопожатие.

Завладев бутылкой, он ловко срезал ножом пластмассовую пробку, разлил портвейн в стаканы, по две трети в каждый.

«На три захода рассчитывает, — машинально отметил Валера, — Глаз — ватерпас».

Хозяин с интересом вертел в руках бутылку, щёлкнул толстым слоящимся ногтем по этикетке:

— Что ни говори, «Три топорика» — вещь. И чего Горбач запретил в восемьдесят пятом бормотуху? Химии никакой и стоило копейки. Сейчас, конечно, «Три семерки» не такие, как при развитом социализме. «Агдам» вообще шмурдяк шмурдяком стал.

— Дёрнем, — Петрушин взял стакан.

Образ страдающего с похмелья не располагал к пространным беседам до.

— Извини, Валер, ты ж болеешь, подлечись, — отставник подсунул свой стакан, отрывисто лязгнуло граненое стекло. — За знакомство.

Опер, изображая страждущего, выпил с жадностью. Хозяин отстал не намного. Утирая рот, подвинул гостю пластмассовую вазочку с несколькими сушками на дне.

— Уф-ф, закуси, друг. Горчичные.

Петрушин молча кивнул, выбрал сушку, отряхнул от прилипших хлебных крошек, раздавил пальцами, положил в рот осколок и тяжело, как жерновами, двинул челюстями.

— Отпустило? — военный пенсионер, будучи человеком исконно русским, понимал нешуточность проблемы.

— Вовремя принял, — Валера спиной оперся на стену, круговыми, медленными движениями ладони растёр грудь.

Знаменитый в восьмидесятые годы портвейн, обладавший противно-сладким вкусом и резким запахом, прошел тяжело, но огонек в душе от него затеплился. Наблюдая позитивную динамику пациента, хозяин счел возможным вернуться к обсуждению прерванной темы про напитки безвозвратно ушедшей эпохи.

— А «Солнцедар» пили… Помнишь? Хлестались все тогда, что им заборы можно красить. А «Осенний сад»? А «Золотая осень» — «Зося»?! Два двадцать пузырь стоил, а пустую тару по семнадцать копеек принимали. Рентабельность, бляха! «Плодово-ягодное» — «Червивка»! У-у-у…«Белое крепкое»! Помнишь, в каких бутылках? В зелёных «бомбах» по «ноль-восемь», в «огнетушителях»!

— «Рубин» ещё, — подсказал Петрушин, который обязан был поддержать интересную для собеседника тему.

— О, точно, «Рубин» — «Морилка»! — прапорщик радовался, как ребёнок новой игрушке.

Валера поискал глазами в округе пепельницу. Найдя её на подоконнике, дотянулся, переставил на стол, закурил. Гостеприимный хозяин уже лил в стаканы темно-бордовое, как венозная кровь, вино.

— Погоди, Стёп, трошки. У меня пока не улеглось, — гнать лошадей сыщик не намеревался.