Накануне они с Титом допоздна промудохались со Смоленцевым. Димка проспался в трезвяке, на приём работал исправно, но разговаривать с оперативниками не желал. Желал тупо молчать, бычить и делать вид, что не въезжает в тему. К полуночи напарники исчерпали всё свое красноречие, осипли, охрипли и поняли, что дальнейшее выступление их дуэта не имеет смысла. Простые и доходчивые доводы о том, что за смерть Рубайло очень скоро прилетит ответка, что Слава Пандус сначала бьёт и стреляет, а потом думает, не срабатывали. За все четыре часа общения только раз, когда Миха проникновенно советовал Смоленцеву покрутить кино[161] о жене и ребёнке, жизням которых реально угрожает опасность, в тусклых Димкиных глазах промелькнуло осмысленное страдальческое выражение. Внимательно следивший за реакцией собеседника Маштаков принялся развивать успех, нажимая на обнаруженную болевую точку. Результата его страстный монолог не принес, взгляд Смоленцева вновь сделался тухлым, как у безнадёжно засыпающей на берегу рыбы.

— Да и хер с вами! Перебьёте друг друга, воздух в городе чище станет! — Лёха Тит грохнул по столу поросшим рыжими волосками кулаком.

В итоге Димка отправился в КАЗ, а Маштаков с Титовым отчалили по домам. Поспав без малого шесть часов, Миха чувствовал себя отдохнувшим, бодрым и вполне готовым к новому раунду работы со Смоленцевым. Прежде ему хотелось узнать, какие показания дал Рипке, с которым занимались рубоповцы в тандеме с прокурорскими. Ночью, перед уходом Маштаков забежал на третий этаж. На стук открыл Паша Комаров, который сделал большие глаза и беззвучно произнес: «Допрос идёт», после чего притворил дверь и повернул вертушок замка. За те несколько секунд, что дверь оставалась открытой, Миха сумел разглядеть склонившийся над столом профиль молодого прокурорского следака Максимова, что-то старательно записывавшего, и коротко стриженый седоватый затылок адвоката Щеглова. Нахождение в кабинете следователя было, несомненно, добрым знаком — Рипке запел соло. Присутствие на допросе защитника имело целью в случае последующего изменения Раймондом показаний, гарантировать допустимость данного доказательства в суде. Экстренно подтянув пенсионера МВД Щеглова, рубоповцы рассчитывали на его лояльность к органам. Любой другой адвокат просто для того, чтобы напаскудить прокуратуре и милиции, посоветовал бы клиенту не давать показания в ночное время. А поутру пришедший в себя Рипке пошёл бы в глухой отказ, открещиваясь от всего того, что наговорил оперативникам в устной беседе. Щеглов Рудольф Руфович, в свою очередь, помогал не из чувства альтруизма, взамен он обоснованно надеялся на снисхождение со стороны прокуратуры к своим клиентам по другим делам.