Миха по беспокойно рыскавшему взгляду хозяина кабинета приблизительно догадывался о ходе его мыслей. Наказав пухлому лейтенанту смотреть за членовредителем в оба, Яковлев покинул помещение, надо думать, направился за инструкциями к старшему.

Вернулся он минут через пять-семь с целой аптекой в обеих руках. Склянка с перекисью водорода, пузырёк с йодом, бинт, вата, лейкопластырь — всё тут имелось в наличии. Маштаков терпеливо позволил оказать себе первую помощь. Комитетчики обработали ссадину и заклеили её бактерицидным пластырем. По их поспешным действиям Миха понял, что операция по его инфильтрации из режимного учреждения вступает в завершающую фазу. О дальнейшем продолжении работы с ним не шло и речи. Правда, Яковлев (надо отдать ему должное) напоследок сделал попытку отобрать у Маштакова подписку о неразглашении содержания сегодняшнего разговора. Успехом она не увенчалась, Миха сразу заумирал и снова принялся просить вызвать ему «скорую».

— Ничего, Михал Николаич, шарик, он как бы не квадратный, — уже на ступенях главного входа в здание пообещал Маштакову Яковлев с соответствующим выражением лица.

Миха и без намёков понимал, что его проблемы с новыми оппонентами только начинаются. Сейчас ему было важно выстоять в первом раунде.

Пока он находился на виду окон конторы, то ковылял потихонечку и даже остановился передохнуть, навалившись плечом на забор частного домовладения. Но достигнув перекрестка, прибавил ходу. В отсутствие зрителей ваньку можно было не валять. Ушибленное место побаливало, голова всё-таки, не задница. Шишки большой не вырастет, раз кровь пошла из ранки. Ничего, всё зарастёт, как на собаке. Известные со времён боксёрской юности симптомы сотрясения мозга отсутствовали. Не первый раз за тридцать четыре года получал Маштаков по кумполу, однако впервые — причинял себе вред самолично.

КПП городского управления внутренних дел он достиг в тринадцать ноль-ноль, в милиции был обеденный перерыв. На вахте к нему как к родному бросился гревшийся возле батареи Витёк Сидельников.

— Николаич, ты как сквозь землю провалился! Два часа тебя на сквозняке пасу, — агент по-старушечьи зашамкал пустыми деснами. — Перед всем блатом меня палишь. Не знаю, куда рожу деть со стыда, как назло, одни знакомые через вахту прутся.

Витёк, припадая на одну ногу, приблизился вплотную. Трёхдневная босяцкая щетина, обметавшая его впалые щёки, наполовину была седой.

— Николаич, — зашептал он, накрывая оперативника смрадным облаком невыветривающегося перегара от дешёвой водяры и курева, — размотал я одно кубло. Помнишь ты мне за длинного накинул? Это Сабонис, первый парень у нас на Малеевке. Он да корень евонный, Гога из Острога, наладили промысел по чужим паспортам бытовую технику в кредит брать. Подыщут на районе хрона, литруху ему выставят, паспорт — себе на карман и айда в торговый центр. А там девчушки-лохушки, им лишь бы в аусвайсе прописка стояла, фотку с мордой они вообще не сличают. Таким макаркой Сабонис с Гогой стирательную машинку «Ардо» зажуковали и телевизор «Филипс», двадцать два дюйма диагональ.