Маркус открыл трехъярусный шкаф. Запах ее духов больно резанул по памяти, ноги подкосились, в глазах потемнело, Хейз пошатнулся, но устоял. Все было нетронуто, все так и лежало. Стопочка к стопочке, уголок к уголку: ее нижнее белье, выше – майки и… платья. Маркус выгреб все на кровать. Это красное она надевала лишь раз, в этом черном ходила на работу; была еще парочка, в которых Кейт ходила дома и возилась в саду. И все. Хейз открыл высокие створки – на вешалках лишь костюмы и блузки. Он сжал гипюровый рукав одной из них и поднес к лицу, вдыхая ее запах. Провел шершавым гипюром по небритым щекам – ткань цеплялась за щетину, как и Кэтрин при жизни, постоянно ругаясь на его неотесанный вид. Маркус сгреб все в охапку – и, обняв костюмы и блузы, так и повис на них.

Тихие шаги за спиной, это она к нему шла… Хейз не успел обернуться, как сильный удар свалил его с ног.

– Не надо! – услышал он женский вопль и отключился.

* * *

Маркус открыл глаза. Звук полицейских сирен, боль в зажатых наручниками запястьях, двое на переднем сиденье… Он хотел было что-то спросить, но его перебили.

– Ты не нашел мое платье? – Рядом сидела Кэтрин и смотрела на него.

– Не нашел, – еле выдавил Хейз.

– Знаешь почему? – Она улыбнулась и погладила его по мокрой щеке. – Платья там просто нет.

– Я знаю, – сказал Маркус и поцеловал ее пальцы, что едва коснулись его губ.

– Все будет хорошо, – она улыбалась все той же улыбкой.

Затем подсела ближе, обхватила руками его взмокшую голову, запустила холодные пальцы в его волосы, поцеловала в щеку, потом в губы, потом отстранилась от него.

– Я не могу тебя обнять, – он показал скованные наручниками руки.

– Ты не можешь меня обнять, потому что меня здесь нет.

Маркус почти не видел ее сквозь слезы; потом она стала прозрачной, а вскоре рассыпалась мерцающей пылью и исчезла совсем.

– Не уходи…

Кэтрин исчезла так же быстро, как появилась, оставив только холод и щемящую боль где-то меж ребер.

Машина сигналила проблесковыми маячками, перед ним сидели двое в патрульной форме.

– Я офицер полиции, – сказал Хейз.

– А я мать Тереза, – заржал полицейский.

– Очухался, что ли? – повернулся другой. – Кража со взломом. Сегодня точно не твой день.

– Это мой дом, – еле вымолвил Хейз.

– Развелось наркоманов… – буркнул первый.

Маркус закрыл глаза.

35 глава

35 глава

– Мне передали, ты хотел бежать? – Нико подсел к Джереми.

– Я хочу выйти.

– Не понял.

– Я хочу выйти из игры, – повторил он.

В клубе так били басы, что Джереми не сразу понял, услышал его Нико или нет.

Нико сидел неподвижно, смотрел на ряд ровно выстроенных бутылок виски и помешивал зонтиком свой коктейль.

– Так просто не получится, Джей-Джей. Ты же помнишь, сколько мне должен?

Джереми помнил, он не мог забыть об этом ни на секунду, даже когда спал. Каждую секунду думал, как вылезти из этого дерьма.

– Давай так! – Нико хлопнул по стойке. – Ты сходишь еще на одно дело, и потом я решу, как с тобой поступить.

– Еще на одно?

– А что не так? Тони рассказал, как ты спас его. Этот кретин хоть и мастер по взлому дверей, но высоты боится жуть как.

Джереми молчал.

– Мы же не звери какие. Насильно никого держать не будем. Но пока я не найду, кем тебя заменить, придется еще поработать. Либо…

– Что «либо»? – Он напрягся.

– Либо гони бабки, – рассмеялся Нико. – А ты о чем подумал?

Джереми не сводил глаз с пустого стакана.

– Эй, Люк, налей-ка ему! – Нико хлопнул его по спине. – Угощаю. – Он улыбнулся.

От этой улыбки у Джереми свело ноги, а от мысли, что придется идти еще на одно дело, разболелась голова. От незнания, чем закончится это дело, ему захотелось сдохнуть. Вообще перспективка сгинуть где-нибудь в наркопритоне уже не казалась такой уж ужасной – куда лучше, чем быть на побегушках у уличной наркомафии.

– Ты думаешь, ты один такой? – Нико снял зубами вишенку с зонтика и начал медленно ее смаковать. – Все хотели сбежать, и те трое тоже. Да, – он уловил недоверчивый взгляд Джереми, – каждый из них. Зачем мне врать? Я знаю, что случилось досадное недоразумение с той девушкой, да? Но ты не волнуйся, все под контролем.

К черту такой контроль, подумал Джереми.

Голос у Нико был доверительный, будто они сто лет как друзья, будто от того доверия к нему стало бы больше.

– Ты боишься попасться? – продолжал он. – Все боятся, в этом и драйв. Но потом к этому привыкаешь. Ты просто рано попал в передрягу, не успев войти во вкус.

Джереми не хотел входить во вкус, и он не боялся попасться – это было бы спасением; он боялся того взгляда, каким перед смертью смотрела на него та девушка с перевязанным шарфом ртом, и хоть и не он прижимал ее голову к подушке, ожидая, когда последний вздох, последняя судорога покинет и без того обессиленное тело, он все равно почувствовал себя убийцей.

Джереми не хотел иметь ничего общего с этим Нико, как и с теми другими. Как же хотелось ему вернуться в тот день, когда он впервые увидел этого слащавого типа, и врезать себе как следует или ему врезать, что тоже неплохо, – в общем, сделать хоть что-то, но только не связываться с ним! Однако было уже поздно; всегда слишком поздно, когда нечем платить. Когда последнее, что у тебя остается, – это ты сам, а сам ты никому и не нужен, даже самому себе.

Стакан наполнялся водкой. Кубики льда исчезали в ней, клацая льдом о стеклянные стенки.

Джереми отпил до середины. Ледяное и жгучее разлилось в груди.

– Ну, так что ты решил? – Нико смотрел на него как ни в чем не бывало. Будто спрашивал о походе в кино или на крикет.

– А я могу что-то решать? – Джереми стукнул стаканом по стойке бара и пошел вон из клуба.

Нико и не пытался его остановить – он знал таких, как Джереми, он знал, что каждый раз, решая сбежать, они возвращались за дозой. Они приходят, смотрят на тебя дерзким взглядом, получают товар и говорят себе, что этот раз был последним. Нико знал, как выглядят последние разы. В них нет дерзости, нет свободы, они пахнут смертью и более ничем, только она могла забрать их у Нико. А пока они живы, воля каждого из них принадлежит ему.

Вечерний город проплывал огнями безлюдных улиц и светодиодных реклам мимо окон автобуса, в котором уже полчаса трясся Джереми. Его тошнило то ли от качки, то ли от голода, он рисовал что-то на стекле, но, забыв что, стирал незамысловатые узоры, дышал на стекло и начинал по новой. В детстве он всегда так делал по пути в школу – ехать было около часа, а сидел он один, он всегда был один, даже посреди толпы. Он и дурь-то впервые попробовал, чтобы не быть одному, но и это не помогло. До другого конца города было несколько миль. Джереми прислонился к дрожащему стеклу; проплывавшие мимо улицы стали одной сплошной полосой, потом и ее не стало, все затуманилось, побежало, и он тоже побежал – в какую-то темную бездну подступившего сна.

Он снова увидел мать. Она тихо плакала, сидя в выцветшем старом халате на темной послеполуночной кухне.

– Ты же обещал, что это было в последний раз, – говорила мать, – ты же сказал, что бросил, ты же продал все, все, что тебе покупал отец, даже видеокамеру… Ты же целый год выпрашивал ее у него. Если б он был жив… – Она вдохнула полной грудью, захлебнулась подступившей обидой и выдохнула тихим рыданием.

Джереми не двигался с места; сейчас его волновал только этот пакетик, который был у матери в руках, больше всего он хотел его забрать.

– И ради этого, – она трясла травкой, глядя на него покрасневшими от слез глазами, – ради этого ты губишь себя?

Джереми чувствовал себя паршиво, очень паршиво, впрочем, как и всегда.

– Отдай, – сказал он.

– Что? – Мать медленно встала со стула, покачиваясь на тонких ногах, и пошла к нему. – Что ты сказал?

Ноздри ее раздувались, подбородок дрожал, растрепанные волосы, наполовину седые, лохматыми прядями спадали на лоб; она убирала их и убирала, открывая ему свое измученное от страданий лицо, чем еще больше раздражала Джереми. Он не хотел ее видеть, он вообще ничего не хотел.

– Отдай, мам, это не твое!

– Ты хоть понимаешь, ты отдаешь себе отчет, – она сжала пакетик в кулаке, – к чему это приведет?

– Отдай, я сказал! – Какое-то непонятное, непривычное для него бешенство накатило, овладело всем телом. – Не ты это покупала! – закричал Джереми. – Не ты!

Он подошел к матери и схватил ее за запястье так, что что-то хрустнуло у него в руке.

– Не отдам, не отдам! – кричала она.

Волосы ее растрепались, лицо еще больше залилось слезами. Джереми силой разжал ее тонкие пальцы и выхватил травку.

Мать осела на пол и… И больше он ничего не видел. Он убежал из дома. Он потом часто от нее убегал.

…Автобус заскрипел тормозами и покачнулся, разбудив Джереми.

«Конечная», – раздалось из динамика.

Дом их находился почти у автобусной станции: пройди немного, заверни за высокое здание автовокзала, и вот он – небольшой многоквартирник с вечно горящими окнами и полупогасшими фонарями вокруг. В их квартире свет тоже горел. Женская тень ходила по кухне, временами заглядывая в окно. Она ждала его каждый день до глубокой ночи, пока не падала без сил.

Джереми спрятался за угол здания автовокзала, прижался к телефонной будке и так и смотрел из-за нее. Ему показалось, мать стала еще меньше, еще сутулее. Сколько его не было дома, около года? Он зайдет, непременно зайдет, только не сейчас, потом, после… Джереми вошел в будку и, найдя в кармане пару монет, снял трубку.