Моя квартира почти такая же, и я осматриваюсь, пытаясь понять, что не так, потому что все здесь кажется каким-то странным, не знаю, по какой причине.

На кухне чисто, ни замоченных сковородок в раковине, ни пивных бутылок на столешнице. На журнальном столике все еще стоят несколько банок и валяется футболка. Воздух горячий и спертый, значит, Каллум так и не починил кондиционер. Я иду в коридор и рассматриваю ванную из дверного проема. Тумба под раковиной открыта, а на полу лежит разводной ключ рядом с ведром, в которое, похоже, текла вода, но теперь труба сухая.

Я открываю шкафчик с лекарствами. Боже, чувствую себя как чокнутая сталкерша. Что я здесь делаю? В шкафчике нет ничего особенного: бритва, одеколон, гель для волос. Я закрываю его. Надо убираться отсюда.

Выключаю свет в ванной и выхожу и тут замечаю напротив закрытую дверь в спальню. По какой-то причине она вызывает у меня любопытство. Он живет один. Без животных. Зачем закрывать дверь? Возможно, нет никаких причин и я потихоньку схожу с ума, но все равно решаю ее открыть.

Внутри темно, но в лучиках света, просачивающихся по краям закрытых жалюзи, я вижу, что вся мебель, кроме кровати, накрыта белыми простынями. От этой призрачной картины холодеет кровь. Я думаю о Лили, возможно, это своего рода дань уважения – сохранить ее вещи или… Я не совсем понимаю, что именно, но только это приходит в голову.

Порыв убраться отсюда подальше уступает желанию узнать, что скрывает Каллум, потому что увиденное со всех точек зрения странно. Я иду к контурам комода, хватаюсь за ткань и срываю ее, но под ней не комод. Здесь вообще нет мебели.

У стен спальни Каллума аккуратными стопками сложены картины Генри. Десятки картин, и на всех один образ. Лицо Лили, жены Каллума.

Просмотрев флешку Генри и поняв, что у него был роман с Лили, я решила прийти к Каллуму, чтобы мы посочувствовали друг другу и разобрались, как это произошло и к чему привело. Я не сомневалась, что его это потрясет не меньше, чем меня… а он знал. Все это время, когда я рыдала перед ним, когда спрашивала о Касс, Розе и проклятой школьнице, он знал. И ни разу не сказал мне правду. Услышав о романе Генри, сделал вид, будто его это удивило. А все это время пропавшие картины были здесь. И роман у Генри был с его женой. Господи, помоги.

Я срываю ткань с другой груды, которую изначально приняла за кресло в углу. Снова картины. Здесь в основном обнаженная натура.

Все они тут. Лили с длинными черными волосами и тонкими чертами лица. Даже уже серьезно больная, с жуткой худобой и синяками под глазами, она была завораживающе красива, и Генри умело это запечатлел. Он рисовал ее здоровой и смеющейся, в сарафане и с заткнутой за ухо ромашкой, а еще на больничной койке, с бледным как у призрака лицом, и на обеих картинах она потрясающе красива. Женщина, которую он любил, пока она умирала, с ней у него был роман в ее последние дни… И Каллум знал.

Я сижу на полу перед картиной, где она в солнцезащитных очках у бассейна потягивает напиток через согнутую соломинку. Одной рукой она прикрывает лицо и соблазнительно глядит на художника. От этого образа у меня перехватывает дыхание, я уже не знаю, что думать, что чувствовать. Как я могу ненавидеть умершего человека? Как могу ненавидеть ту, кого любил мой муж? И почему Каллум не сказал мне, если знал? Какая-то бессмыслица.

И вдруг я слышу, как в двери поворачивается ключ. Сердце уходит в пятки. Бежать некуда, я на мгновение замираю и прислуживаюсь. Дверь открывается и закрывается. Похоже, на пол падает сумка. Видимо, он открыл дверь как обычно, не заметив, что она не заперта, потому что не пытается обойти квартиру и не вскрикивает. Я слышу, как включается телевизор и разносится голос ведущего новостей.

Я не знаю, что делать. Может, застать его врасплох, выскочив из спальни, но я задаюсь вопросом, как он получил эти картины и не имеет ли отношения к смерти Генри, раз знал о романе. А вдруг Каллум опасен?

Но потом я решаю, что это смешно. Он потерял жену и горюет. А если картины отдал ему Генри? Каллум ведь знал, что тот рисует всех вокруг, и наверняка не увидел в них ничего интимного. В конце концов, художники изображают моделей во всем разнообразии эмоций и поз, что может знать об этом Каллум? А если это все, что осталось ему от жены, и он дорожит картинами, ничего не зная о романе?

Я слышу шаги в коридоре и беспомощно стою в центре комнаты, по венам течет адреналин. А потом Каллум, судя по звукам, заходит в ванную, и я озираюсь, пытаясь понять, смогу ли выбраться через окно, и замечаю кладовку с открытой дверью. Внутри прислонены к стене несколько портретов Лили. И когда я вижу их, у меня чуть не останавливается сердце.

На них Лили голая, лежит в постели Генри или на полу в его студии, на клубке спутанной одежды. И каждая картина изуродована. Лицо Лили исполосовано ножом, полотно безнадежно испорчено.

Ох-ре-неть.

Сердце гулко колотится, а кровь стучит в ушах. Каллум спускает воду в туалете, и я с ужасом жду, когда он зайдет в спальню.

Я запрыгиваю на кровать и пытаюсь открыть окно над ней. Замок подается, но рама так скрипит, что надо действовать очень быстро. Толкаю сетку ладонью, она падает на землю, и я протискиваюсь через щель. Приходится вслепую лезть головой вперед, пока ладони не упираются в землю под окном. Я подтягиваю ноги, падаю на чахлую траву, а потом бегу со всех ног, прежде чем Каллум увидит, что это я раскрыла его тайну.

24 Касс

24

Касс

Запершись в офисе, я проверяю подсобку и кладовку, несколько раз выглядываю через жалюзи на случай, если тот, кто оставил записку, все еще здесь, затаился в темном углу, чтобы пытать меня и убить, как ту несчастную пару из газеты. И понимаю, что спустя час так ничего и не произошло. Здесь никого нет.

Ни у кого нет ключа от офиса, кроме владельца, а он даже не живет в городе. Я забыла запереть дверь? Даже если и так, человек, пришедший сюда, чтобы оставить послание, об этом не знал. Ладно, может, я просто не закрыла замок, и он собирался засунуть записку в щель, как раньше, но обнаружил, что дверь открыта, и решил напугать меня по-настоящему. Но нет, я уверена. Я помню, как схватила вещи и заперла дверь, глядя, как Фрэнк идет через площадку у бассейна домой, а потом уже пошла с Ридом. Я уверена… Кажется.

Когда я наконец сажусь и опять смотрю на вырезку, снова и снова перечитывая записку, бросается в глаза кое-что странное. Слова «Будь осторожнее». На первый взгляд записка звучит как угроза, но если задуматься… Если кто-то знает, что я сделала, и хочет меня разоблачить, почему до сих пор этого не сделал? Или почему ничего не требует взамен на молчание? Именно это заставляет меня задуматься: а вдруг послание – вовсе не угроза? Возможно, кто-то пытается мне помочь.

Меня предупредили, что надо переместить тело, а теперь сообщают, что мне все равно грозит опасность, даже если тело не обнаружат, и просят быть осторожнее. А вдруг тот, кто в курсе, хочет, чтобы все сошло мне с рук?

Я понимаю, что первым делом должна рассказать Анне правду о том, как в этом замешан Генри. О том, как замешана я. И надеяться, что она меня простит. Но, что важнее, я надеюсь исправить ситуацию. Ее вчерашние слова все меняют. Генри не покончил с собой. И в тот момент все фрагменты сложились.

Пишу ей: «Мне надо тебе кое-что показать. Я к тебе зайду». Она заслужила право знать, прежде чем я пойду в полицию. Я так больше не могу. Правда вот-вот выйдет наружу, и единственный способ открыть истину – это признаться. Я принимаю решение.

Да, так и надо. Как только я это сделаю, моя жизнь изменится. Делаю глубокий вдох, беру сумку и… слышу, как открывается дверной замок. Теперь я уверена, что он заперт, потому что заперла его лично и за последний час проверила тысячу раз в жуткой панике. Я каменею и таращу глаза. От ужаса с губ срывается безумный крик, и дверь открывается.

Я отшатываюсь, хватаясь за горло. И когда вижу на пороге Розу, прихожу в смятение и не знаю, бояться ее или нет. Она стоит в своем платье для церкви и строгих туфлях, но я тут же вспоминаю, кто ее муж и что я совершила, и фасад застенчивой скромницы рушится.

– Не ходи в полицию, – с ходу говорит она своим мягким, почти детским голосом.

– Что?! – только и способна брякнуть я.

– У меня жучок на твоем телефоне и компьютере. И я знаю, что ты, видимо, собираешься пойти в полицию, но ты ведь этого не хочешь, – спокойно произносит она как ни в чем не бывало.

– Жучок?!

Я снова ничего не могу больше произнести из-за потрясения.

– Давай встретимся в баре на другой стороне улицы, – говорит Роза, выскальзывая за дверь. Я таращусь на нее с открытым ртом. – Через пять минут, – добавляет она, и я тупо киваю.

Роза исчезает.

Что за хрень творится?! Я выглядываю сквозь жалюзи и вижу, как она пересекает улицу и входит в «Таверну Донни». Господи, она собирается меня убить? Весь комплекс кишит бандитами, которые только меня и поджидают?

Она знает. Боже мой! Розе было известно о произошедшем все это время? Какой-то бред. Откуда у нее ключ, и как она узнала каждый мой ход? И что это все значит, ведь я считала, что у меня есть план, а малышка Роза просто невзначай явилась и снесла все к чертям. Но… Что мне делать? Я иду за ней.