То, что нельзя исправить.

Талия – такая тонкая, что, казалось, может переломиться. Белая, как у восковой куклы, кожа, прохладная на ощупь. И красная-красная свежая кровь.

Я сломал.

Несмотря на то что это так легко сломать, если сломать однажды, уже нельзя вернуть к тому, как было прежде, – что это?..

Нужно торопиться. Здесь нельзя оставаться. Такой малодушный трус, как я, должен бежать.

Но куда?..

Там. Тот прямоугольник света – это тории синтоистского храма. Однако, чтобы достичь его, разве не нужно пройти через кладбище?

– Что ты делаешь?

Мое тело меня не слушается. Ноги заплетаются. Меня окутывает тьма. Я никогда еще не оказывался в столь непроглядной ночи. Нет, неправда. В тот день было точно так же. В ту летнюю ночь.

– А-а-а-а!

Выживший подчиненный смотрел на меня с сомнением. За его спиной сидели еще несколько солдат, которые должны были быть мертвы. Рядом с ним стояла Ацуко Тюдзэндзи.

– Эй, ну что, ты пришел в себя? – сказал Киба – точно, его имя Киба – своим пронзительно-высоким голосом и протянул мне полотенце для рук. – С тебя пот так и льет. Ты что, подцепил простуду? По правде, я ждал, когда ты придешь в себя… Говорить можешь?

Я ухватился за протянутую руку Кибы и сел. Я был на больничной кровати.

– Мне снилась война. Та ночь, когда мы попали под вражеский обстрел, данна, и спасались бегством.

Мое пробуждение было таким внезапным, что этот фрагмент сна я еще помнил, но мне казалось, что это было не все. Это был ужасный сон.

Я поинтересовался, сколько было времени, и один из солдат – нет, это был полицейский офицер – кажется, Киносита – сказал приглушенным голосом, что уже одиннадцать часов.